"Когда же все это кончится, боже мой?" -- и ушел к себе в кабинет, она погналась за ним, как кошка за мышью, и, мешая ему затворить за собою дверь, крикнула, что ненавидит его всею душой.
Тогда он впустил ее в кабинет, и она высказала ему все и призналась, что любит другого, что этот другой ее настоящий, самый законный муж, и она считает долгом совести сегодня же переехать к нему, несмотря ни на что, хотя бы в нее стреляли из пушек.
-- В вас сильно бьется романтическая жилка, -- перебил ее Орлов, не отрывая глаз от газеты.
Она засмеялась и продолжала рассказывать, не дотрагиваясь до своего кофе.
Щеки ее разгорелись, это ее смущало немного, и она конфузливо поглядывала на меня и на Полю.
Из ее дальнейшего рассказа я узнал, что муж ответил ей попреками, угрозами и в конце концов слезами, и вернее было бы сказать, что не она, а он выдержал баталию.
-- Да, мой друг, пока нервы мои были подняты, все шло прекрасно, -- рассказывала она, -- но как только наступила ночь, я пала духом.
Вы, Жорж, не верите в бога, а я немножко верую и боюсь возмездия.
Бог требует от нас терпения, великодушия, самопожертвования, а я вот отказываюсь терпеть и хочу устроить жизнь на свой лад.
Хорошо ли это?
А вдруг это с точки зрения бога нехорошо?
В два часа ночи муж вошел ко мне и говорит:
"Вы не посмеете уйти.
Я вытребую вас со скандалом через полицию".
А немного погодя гляжу, он опять в дверях, как тень.
"Пощадите меня.
Ваше бегство может повредить мне по службе".
Эти слова подействовали на меня грубо, я точно заржавела от них, подумала, что это уже начинается возмездие, и стала дрожать от страха и плакать.
Мне казалось, что на меня обвалится потолок, что меня сейчас поведут в полицию, что вы меня разлюбите, -- одним словом, бог знает что!
Уйду, думаю, в монастырь или куда-нибудь в сиделки, откажусь от счастья, но тут вспоминаю, что вы меня любите и что я не вправе распоряжаться собой без вашего ведома, и все у меня в голове начинает путаться, и я в отчаянии, не знаю, что думать и делать.
Но взошло солнышко, и я опять повеселела.
Дождалась утра и прикатила к вам.
Ах, как замучилась, милый мой!
Подряд две ночи не спала!
Она была утомлена и возбуждена.
Ей хотелось в одно и то же время и спать, и без конца говорить, и смеяться, и плакать, и ехать в ресторан завтракать, чтобы почувствовать себя на свободе.
-- У тебя уютная квартира, но боюсь, для двоих она будет мала, -- говорила она после кофе, быстро обходя все комнаты. -- Какую ты дашь мне комнату?
Мне нравится вот эта, потому что она рядом с твоим кабинетом.
Во втором часу она переоделась в комнате рядом с кабинетом, которую стала после этого называть своею, и уехала с Орловым завтракать.
Обедали они тоже в ресторане, а в длинный промежуток между завтраком и обедом ездили по магазинам.
Я до позднего вечера отворял приказчикам и посыльным из магазинов и принимал от них разные покупки.
Привезли между прочим великолепное трюмо, туалет, кровать и роскошный чайный сервиз, который был нам не нужен.
Привезли целое семейство медных кастрюлей, которые мы поставили рядком на полке в нашей пустой холодной кухне.
Когда мы разворачивали чайный сервиз, то у Поли разгорелись глаза, и она раза три взглянула на меня с ненавистью и со страхом, что, быть может, не она, а я первый украду одну из этих грациозных чашечек.
Привезли дамский письменный стол, очень дорогой, но неудобный.
Очевидно, Зинаида Федоровна имела намерение засесть у нас крепко, по-хозяйски.
Вернулась она с Орловым часу в десятом.
Полная горделивого сознания, что ею совершено что-то смелое и необыкновенное, страстно любящая и, как казалось ей, страстно любимая, томная, предвкушающая крепкий и счастливый сон, Зинаида Федоровна упивалась новою жизнью.
От избытка счастья она крепко сжимала себе руки, уверяла, что все прекрасно, и клялась, что будет любить вечно, и эти клятвы и наивная, почти детская уверенность, что ее тоже крепко любят и будут любить вечно, молодили ее лет на пять.
Она говорила милый вздор и смеялась над собой.
-- Нет выше блага, как свобода! -- говорила она, заставляя себя сказать что-нибудь серьезное и значительное. -- Ведь какая, подумаешь, нелепость!
Мы не даем никакой цены своему собственному мнению, даже если оно умно, но дрожим перед мнением разных глупцов.
Я боялась чужого мнения до последней минуты, но как только послушалась самоё себя и решила жить по-своему, глаза у меня открылись, я победила свой глупый страх и теперь счастлива и всем желаю такого счастья.
Но тотчас же порядок мыслей у нее обрывался и она говорила о новой квартире, об обоях, лошадях, о путешествии в Швейцарию и Италию.
Орлов же был утомлен поездкой по ресторанам и магазинам и продолжал испытывать то смущение перед самим собой, какое я заметил у него утром.
Он улыбался, но больше из вежливости, чем от удовольствия, и когда она говорила о чем-нибудь серьезно, то он иронически соглашался:
"О, да!"
-- Степан, найдите поскорее хорошего повара, -- обратилась она ко мне.
-- Не следует торопиться с кухней, -- сказал Орлов, холодно поглядев на меня. -- Надо сначала перебраться на новую квартиру.
Он никогда не держал у себя ни кухни, ни лошадей, потому что, как выражался, не любил "заводить у себя нечистоту", и меня и Полю терпел в своей квартире только по необходимости.