Так называемый семейный очаг с его обыкновенными радостями и дрязгами оскорблял его вкусы, как пошлость; быть беременной или иметь детей и говорить о них -- это дурной тон, мещанство.
И для меня теперь представлялось крайне любопытным, как уживутся в одной квартире эти два существа -- она, домовитая и хозяйственная, со своими медными кастрюлями и с мечтами о хорошем поваре и лошадях, и он, часто говоривший своим приятелям, что в квартире порядочного, чистоплотного человека, как на военном корабле, не должно быть ничего лишнего -- ни женщин, ни детей, ни тряпок, ни кухонной посуды...
V.
Затем я расскажу вам, что происходило в ближайший четверг.
В этот день Орлов и Зинаида Федоровна обедали у Контана или Донона.
Вернулся домой только один Орлов, а Зинаида Федоровна уехала, как я узнал потом, на Петербургскую сторону к своей старой гувернантке, чтобы переждать у нее время, пока у нас будут гости.
Орлову не хотелось показывать ее своим приятелям.
Это понял я утром за кофе, когда он стал уверять ее, что ради ее спокойствия необходимо отменить четверги.
Гости, как обыкновенно, прибыли почти в одно время.
-- И барыня дома? -- спросил у меня шёпотом Кукушкин.
-- Никак нет, -- ответил я.
Он вошел с хитрыми, маслеными глазами, таинственно улыбаясь и потирая с мороза руки.
-- Честь имею поздравить, -- сказал он Орлову, дрожа всем телом от льстивого, угодливого смеха. -- Желаю вам плодитися и размножатися, аки кедры ливанстие.
Гости отправились в спальню и поострили там насчет женских туфель, ковра между обеими постелями и серой блузы, которая висела на спинке кровати.
Им было весело оттого, что упрямец, презиравший в любви все обыкновенное, попался вдруг в женские сети так просто и обыкновенно.
-- Чему посмеяхомся, тому же и послужиша, -- несколько раз повторил Кукушкин, имевший, кстати сказать, неприятную претензию щеголять церковнославянскими текстами. -- Тише! -- зашептал он, поднося палец к губам, когда из спальни перешли в комнату рядом с кабинетом. -- Тссс!
Здесь Маргарита мечтает о своем Фаусте.
И покатился со смеху, как будто сказал что-то ужасно смешное.
Я вглядывался в Грузина, ожидая, что его музыкальная душа не выдержит этого смеха, но я ошибся.
Его доброе, худощавое лицо сияло от удовольствия.
Когда садились играть в карты, он, картавя и захлебываясь от смеха, говорил, что Жоржиньке для полноты семейного счастья остается теперь только завести черешневый чубук и гитару.
Пекарский солидно посмеивался, но по его сосредоточенному выражению видно было, что новая любовная история Орлова была ему неприятна.
Он не понимал, что собственно произошло.
-- Но как же муж? -- спросил он с недоумением, когда уже сыграли три робера.
-- Не знаю, -- ответил Орлов.
Пекарский расчесал пальцами свою большую бороду и задумался, и молчал потом до самого ужина.
Когда сели ужинать, он сказал медленно, растягивая каждое слово:
-- Вообще, извини, я вас обоих не понимаю.
Вы могли влюбляться друг в друга и нарушать седьмую заповедь, сколько угодно, -- это я понимаю.
Да, это мне понятно.
Но зачем посвящать в свои тайны мужа?
Разве это нужно?
-- А разве это не все равно?
-- Гм... -- задумался Пекарский. -- Так вот что я тебе скажу, друг мой любезный, -- продолжал он с видимым напряжением мысли, -- если я когда-нибудь женюсь во второй раз и тебе вздумается наставить мне рога, то делай это так, чтобы я не заметил.
Гораздо честнее обманывать человека, чем портить ему порядок жизни и репутацию.
Я понимаю.
Вы оба думаете, что, живя открыто, вы поступаете необыкновенно честно и либерально, но с этим... как это называется?.. с этим романтизмом согласиться я не могу.
Орлов ничего не ответил.
Он был не в духе и ему не хотелось говорить.
Пекарский, продолжая недоумевать, постучал пальцами по столу, подумал и сказал:
-- Я все-таки вас обоих не понимаю.
Ты не студент и она не швейка.
Оба вы люди со средствами.
Полагаю, ты мог бы устроить для нее отдельную квартиру.
-- Нет, не мог бы.
Почитай-ка Тургенева.
-- Зачем мне его читать?
Я уже читал.
-- Тургенев в своих произведениях учит, чтобы всякая возвышенная, честно мыслящая девица уходила с любимым мужчиною на край света и служила бы его идее, -- сказал Орлов, иронически щуря глаза. -- Край света -- это licentia poetica {поэтическая вольность (лат.).}; весь свет со всеми своими краями помещается в квартире любимого мужчины.
Поэтому не жить с женщиной, которая тебя любит, в одной квартире -- значит отказывать ей в ее высоком назначении и не разделять ее идеалов.