Да, душа моя, Тургенев писал, а я вот теперь за него кашу расхлебывай.
-- Причем тут Тургенев, не понимаю, -- сказал тихо Грузин и пожал плечами. -- А помните, Жоржинька, как он в
"Трех встречах" идет поздно вечером где-то в Италии и вдруг слышит: Vieni pensando a me segretamente {Приди тайком, думая обо мне! (итал.).} -- запел Грузин. -- Хорошо!
-- Но ведь она не насильно к тебе переехала, -- сказал Пекарский. -- Ты сам этого захотел.
-- Ну, вот еще!
Я не только не хотел, но даже не мог думать, что это когда-нибудь случится.
Когда она говорила, что переедет ко мне, то я думал, что она мило шутит.
Все засмеялись.
-- Я не мог хотеть этого, -- продолжал Орлов таким тоном, как будто его вынуждали оправдываться. -- Я не тургеневский герой, и если мне когда-нибудь понадобится освобождать Болгарию, то я не понуждаюсь в дамском обществе.
На любовь я прежде всего смотрю как на потребность моего организма, низменную и враждебную моему духу; ее нужно удовлетворять с рассуждением или же совсем отказаться от нее, иначе она внесет в твою жизнь такие же нечистые элементы, как она сама.
Чтобы она была наслаждением, а не мучением, я стараюсь делать ее красивой и обставлять множеством иллюзий.
Я не поеду к женщине, если заранее не уверен, что она будет красива, увлекательна; и сам я не поеду к ней, если я не в ударе.
И лишь при таких условиях нам удается обмануть друг друга и нам кажется, что мы любим и что мы счастливы.
Но могу ли я хотеть медных кастрюлей и нечесаной головы или чтобы меня видели, когда я не умыт и не в духе?
Зинаида Федоровна в простоте сердца хочет заставить меня полюбить то, от чего я прятался всю свою жизнь.
Она хочет, чтобы у меня в квартире пахло кухней и судомойками; ей нужно с шумом перебираться на новую квартиру, разъезжать на своих лошадях, ей нужно считать мое белье и заботиться о моем здоровье; ей нужно каждую минуту вмешиваться в мою личную жизнь и следить за каждым моим шагом, и в то же время искренно уверять, что мои привычки и свобода останутся при мне.
Она убеждена, что мы, как молодожены, в самом скором времени совершим путешествие, то есть она хочет неотлучно находиться при мне и в купе, и в отелях, а между тем в дороге я люблю читать и терпеть не могу разговаривать.
-- А ты сделай ей внушение, -- сказал Пекарский.
-- Как?
Ты думаешь, она поймет меня?
Помилуй, мы мыслим так различно!
По ее мнению, уйти от папаши и мамаши или от мужа к любимому мужчине -- это верх гражданского мужества, а по-моему это -- ребячество.
Полюбить, сойтись с мужчиной -- это значит начать новую жизнь, а по-моему это ничего не значит.
Любовь и мужчина составляют главную суть ее жизни, и, быть может, в этом отношении работает в ней философия бессознательного; изволь-ка убедить ее, что любовь есть только простая потребность, как пища и одежда, что мир вовсе не погибает от того, что мужья и жены плохи, что можно быть развратником, обольстителем и в то же время гениальным и благородным человеком, и с другой стороны -- можно отказываться от наслаждений любви и в то же время быть глупым, злым животным.
Современный культурный человек, стоящий даже внизу, например, французский рабочий, тратит в день на обед 10 су, на вино к обеду 5 су и на женщину от 5 до 10 су, а свой ум и нервы он целиком отдает работе.
Зинаида же Федоровна отдает любви не су, а всю свою душу.
Я, пожалуй, сделаю ей внушение, а она в ответ искренно завопиет, что я погубил ее, что у нее в жизни ничего больше не осталось.
-- Ты ей ничего не говори, -- сказал Пекарский, -- а просто найми для нее отдельную квартиру. Вот и всё.
-- Это легко говорить...
Немного помолчали.
-- Но она мила, -- сказал Кукушкин. -- Она прелестна.
Такие женщины воображают, что будут любить вечно, и отдаются с пафосом.
-- Но надо иметь голову на плечах, -- сказал Орлов, -- надо рассуждать.
Все опыты, известные нам из повседневной жизни и занесенные на скрижали бесчисленных романов и драм, единогласно подтверждают, что всякие адюльтеры и сожительства у порядочных людей, какова бы ни была любовь вначале, не продолжаются дольше двух, а много -- трех лет.
Это она должна знать.
А потому все эти переезды, кастрюли и надежды на вечные любовь и согласие -- ничего больше, как желание одурачить себя и меня.
Она и мила, и прелестна, -- кто спорит?
Но она перевернула телегу моей жизни; то, что до сих пор я считал пустяком и вздором, она вынуждает меня возводить на степень серьезного вопроса, я служу идолу, которого никогда не считал богом.
Она и мила, и прелестна, но почему-то теперь, когда я еду со службы домой, у меня бывает нехорошо на душе, как будто я жду, что встречу у себя дома какое-то неудобство, вроде печников, которые разобрали все печи и навалили горы кирпича.
Одним словом, за любовь я отдаю уже не су, а часть своего покоя и своих нервов.
А это скверно.
-- И она не слышит этого злодея! -- вздохнул Кукушкин. -- Милостивый государь, -- сказал он театрально, -- я освобожу вас от тяжелой обязанности любить это прелестное создание!
Я отобью у вас Зинаиду Федоровну!
-- Можете... -- сказал небрежно Орлов.
С полминуты Кукушкин смеялся тонким голоском и дрожал всем телом, потом проговорил:
-- Смотрите, я не шучу!
Не извольте потом разыгрывать Отелло!
Все стали говорить о неутомимости Кукушкина в любовных делах, как он неотразим для женщин и опасен для мужей и как на том свете черти будут поджаривать его на угольях за беспутную жизнь.
Он молчал и щурил глаза и, когда называли знакомых дам, грозил мизинцем -- нельзя-де выдавать чужих тайн.
Орлов вдруг посмотрел на часы.