Отлив крови от поверхности тела вызвал озноб, и движения человека становились все более неловкими.
И вот большой ком зеленого мха придавил едва разгорающийся огонек.
Он хотел сбросить его, но руки дрожали от озноба, и он, ковырнув слишком глубоко, разрушил слабый зародыш костра: тлеющие травинки и прутики рассыпались во все стороны.
Он хотел снова сложить их, но, как ни старался, не мог преодолеть дрожи, и крохотный костер разваливался.
Хворостинки одна за другой, пыхнув дымком, погасали.
Податель огня не выполнил своей задачи.
Когда человек с равнодушием отчаяния посмотрел вокруг, взгляд его случайно упал на собаку, сидевшую в снегу напротив него, по другую сторону остатков костра; сгорбившись, она беспокойно ерзала, поднимая то одну, то другую переднюю лапу, и выжидательно, с тоской смотрела на него.
Вид собаки навел его на безумную мысль.
Он вспомнил рассказ о человеке, который был застигнут пургой и спасся тем, что убил вола и забрался внутрь туши.
Он убьет собаку и погрузит руки в ее теплое тело, чтобы они согрелись и ожили.
Тогда он разложит новый костер.
Он заговорил с собакой, подзывая ее; но его голос звучал боязливо, и это испугало животное, потому что человек никогда не говорил с ней таким голосом.
Что-то было неладно, врожденная подозрительность помогла ей почуять опасность, - она не знала, какая это опасность, но где-то в глубине ее сознания зашевелился смутный страх перед человеком.
Она опустила уши и еще беспокойнее заерзала, переступая передними лапами, но не трогалась с места.
Тогда человек стал на четвереньки и пополз к собаке.
Это еще больше испугало ее, и она опасливо подалась в сторону.
Человек сел на снегу, стараясь вернуть себе спокойствие.
Потом зубами стянул рукавицы и встал.
Прежде всего он посмотрел вниз, чтобы убедиться, что он действительно стоит, потому что его онемевшие ноги не чувствовали земли.
Стоило ему стать на ноги, как подозрения собаки рассеялись; а когда он повелительно заговорил с ней голосом, напомнившим ей о биче, она выполнила привычный долг и подошла к нему.
Как только она очутилась в двух шагах от него, самообладание покинуло человека.
Он бросился на собаку - и искренне удивился, когда оказалось, что руки его не могут хватать, пальцы не сгибаются и не держат.
Он забыл, что они отморожены и все больше и больше мертвеют.
Но в ту же секунду, прежде чем собака успела убежать, он стиснул ее в объятиях.
Потом сел на снег, прижимая ее к себе, а животное вырывалось, рыча и взвизгивая.
Но это было все, что он мог сделать: сидеть в снегу и сжимать собаку в объятиях.
Он понимал, что ему не убить ее.
Это было невозможно.
Своими бессильными руками он не мог ни ударить ее ножом, ни задушить.
Он выпустил ее, и собака кинулась прочь, поджав хвост и все еще рыча.
В двадцати шагах она остановилась и с любопытством, подняв уши, оглянулась на него.
Он искал глазами свои руки и, только скользнув взглядом от локтя к запястью, нашел их.
Странно, что приходится полагаться на зрение, чтобы найти свои руки.
Он начал неистово размахивать ими, колотя себя ладонями по бедрам.
Через пять минут кровь быстрее побежала по жилам, и озноб прекратился.
Но кисти рук по-прежнему не действовали; у него было такое ощущение, словно они гирями висят на запястьях, - откуда взялось это ощущение, он не мог бы сказать.
Гнетущая мысль о близости смерти смутно и вяло шевельнулась в его мозгу.
Но тотчас же этот неопределенный страх превратился в мучительное сознание опасности: речь шла уже не о том, отморозит ли он пальцы на руках и ногах, и даже не о том, лишится ли он рук и ног, - теперь это был вопрос жизни и смерти, и надежды на спасение почти не было.
Его охватил панический ужас. Он повернулся и побежал по занесенной снегом тропе.
Собака последовала за ним.
Он бежал без мысли, без цели, во власти такого страха, какого ему еще никогда не приходилось испытывать.
Мало-помалу, спотыкаясь и увязая в снегу, он снова начал различать окружающее - берега реки, заторы сплавного леса, голые осины, небо над головой.
От бега ему стало легче.
Он уже не дрожал от холода.
Может быть, если и дальше бежать, ноги отойдут; может быть, он даже сумеет добежать до лагеря, где его ждут товарищи.
Конечно, несколько пальцев на руках и ногах пропали, и лицо обморожено, но товарищи позаботятся о нем и спасут, что еще можно спасти.
И в то же время рассудок говорил ему, что никогда он не доберется до товарищей, что до лагеря слишком далеко, что ноги его слишком закоченели и что скоро он будет мертв и недвижим.
Но он не позволял этой мысли всплыть на поверхность и отказывался верить ей.
Иногда она вырывалась наружу и требовала внимания, но он отталкивал ее и изо всех сил старался думать о другом.
Его удивляло, что он вообще может бежать, потому что ноги совсем омертвели и он не чувствовал, как они несут его тяжесть и как касаются земли.