— Эта ваша приятельница, — сказал он, — она вас намного старше.
Кто она вам — родственница?
Вы давно ее знаете?
Я видела, что он все еще недоумевает по поводу нас.
— Она не приятельница, — сказала я. — По-настоящему, я у нее в услужении.
Она взяла меня на выучку в компаньонки и платит мне девяносто фунтов в год.
— Не знал, что можно купить себе компанию, — сказал он. — Довольно анахроническая идейка.
Словно на невольничьем рынке.
— Я как-то раз посмотрела слово «компаньон» в словаре, — призналась я. — Там написано: «Компаньон — сердечный друг».
— У вас с ней мало общего, — сказал он и рассмеялся.
Он был сейчас совсем другой, моложе как будто и менее замкнутый.
— Зачем вы это делаете? — спросил он.
— Девяносто фунтов в год для меня большие деньги, — ответила я.
— Разве у вас нет родных?
— Нет… они умерли.
— У вас прелестное и необычное имя.
— Мой отец был прелестным и необычным человеком.
— Расскажите мне о нем, — попросил он.
Я взглянула на него поверх стакана с лимонадом.
Объяснить, что представлял собой мой отец, было нелегко, и я никогда о нем не говорила.
Он был моим личным достоянием.
Принадлежал мне одной. Я оберегала воспоминания о нем от всех людей так же, как он оберегал Мэндерли.
У меня не было желания ни с того ни с сего заводить о нем разговор за столиком ресторана в Монте-Карло.
В этом ленче было что-то нереальное, и в моих воспоминаниях он остался как какой-то странный волшебный сон.
Вот я, недавняя школьница, которая только вчера сидела здесь с миссис Ван-Хоппер, покорная, молчаливая, чопорная, сегодня, через двадцать четыре часа, выкладываю свою семейную историю незнакомому человеку.
Я просто не могла молчать, его глаза следили за мной с сочувствием, как глаза моего «Неизвестного».
Меня покинула застенчивость, развязался обычно скованный язык, и посыпались градом все мои маленькие секреты — радости и горести детства.
Мне казалось, как ни бедно мое описание, он улавливает, хотя бы отчасти, каким полным жизни человеком был мой отец; как любила его мать любовью, исполненной божественного огня, любовью, которая была для него стержнем, основой его собственного существования, и когда он умер в ту ужасную зиму, пораженный пневмонией, она протянула после его смерти всего пять недель и ушла вслед за ним.
Я помню, как я остановилась, — мне не хватало дыхания, немного кружилась голова.
Ресторан был переполнен, на фоне музыки и стука тарелок раздавались смех и голоса. Взглянув на часы над дверью, я увидела, что было ровно два часа.
Мы просидели здесь полтора часа, и все это время я говорила одна.
Сгорая от стыда, с горячими руками и пылающим лицом, я стремительно вернулась к действительности и стала бормотать извинения.
Но он и слушать не пожелал.
— Я сказал вам в начале ленча, что у вас необычное и прелестное имя, — прервал он меня.
— Если вы разрешите, я пойду еще дальше и добавлю, что оно подходит вам не меньше, чем вашему отцу.
Такого удовольствия, какое я получил от этой нашей с вами беседы, я уже давно ни от чего не получал.
Вы заставили меня забыть о самом себе и копании в своей душе, вывели из ипохондрии, которая терзает меня уже целый год.
Я взглянула на него и поверила, что он говорит правду: исчезли окружавшие его тени, он казался менее скованным, более современным, более похожим на остальных людей.
— Вы знаете, — сказал он, — у нас с вами есть общая черта.
Мы оба одиноки.
О, у меня есть сестра, хотя мы с ней редко видимся, и очень старая бабушка, которую я навещаю по праздникам три раза в год, но в друзья мне не годятся ни та, ни другая.
Я должен поздравить миссис Ван-Хоппер.
Вы очень дешево ей достались. Какие-то девяносто фунтов в год.
— Вы забываете, — сказала я, — что у вас есть свой кров, а у меня нет.
Не успела я произнести эти слова, как пожалела о них, — взгляд его вновь стал затаенным, непроницаемым, а меня вновь охватило чувство мучительной неловкости, которую испытываешь, допустив бестактность.
Он наклонил голову, закуривая сигарету, и ответил мне не сразу.
— В пустом доме может быть так же одиноко, как и в переполненном отеле, — произнес он наконец.
— Беда в том, что он менее безлик.
Он приостановился, и на миг мне показалось, что он заговорит о Мэндерли, но что-то удержало его, какой-то страх, который поднялся на поверхность из глубин подсознания и оказался сильней его: вспышка огонька и вспышка доверия погасли одновременно.
— Значит, у сердечного друга отдых? — проговорил он снова спокойно, возвращаясь к прежнему легкому товарищескому тону.