Кое-кому он, верно, кажется привлекательным.
Девушкам в кондитерских магазинах, хихикающим за прилавком, девушкам в кинотеатрах, продающим программки.
Я представляла, как он поглядывает на них, улыбаясь и тихонько насвистывая что-нибудь сквозь зубы.
Такой взгляд и такой свист, от которых почему-то чувствуешь себя неловко.
Интересно, он хорошо знает Мэндерли?
Он вел себя как дома, и Джеспер его узнал — это бесспорно, но тогда как объяснить слова Максима, его выговор миссис Дэнверс?
И я никак не могла связать его с моим представлением о Ребекке.
Ребекка, с ее красотой, ее очарованием, ее превосходными манерами, — откуда у нее такой брат, как Джек Фейвел?
Это было неуместно, ни с чем не сообразно.
Я решила, что с Фейвелом связана какая-то позорная семейная тайна, и Ребекка, при ее великодушии, жалела его и приглашала изредка в Мэндерли, возможно, в отсутствие Максима, зная об его антипатии к брату.
Вероятно, у них был по его поводу спор, Ребекка его защищала, и с тех пор, возможно, при упоминании его имени возникала неловкость.
Садясь на свое обычное место за обеденным столом, во главе которого, как всегда, сидел Максим, я представляла Ребекку, сидящую там, где сейчас была я, видела, как она берет вилку для рыбы, и в это время звонит телефон, входит Фрис:
«Мистер Фейвел на проводе, мадам, просит вас подойти», — и Ребекка встает со стула, кинув быстрый взгляд на Максима, но тот ничего не говорит и молча продолжает есть.
Кончив разговор, Ребекка возвращается на место и принимается весело и беззаботно болтать, чтобы развеять облачко, повисшее над ними.
Сперва Максим будет хмуриться, будет односложно буркать ей в ответ, но мало-помалу она приведет его в хорошее настроение, расскажет какой-нибудь эпизод, случившийся с ней в тот день, или о ком-нибудь, кого она видела в Керрите, и к концу следующего блюда Максим будет смеяться и будет глядеть на нее с улыбкой и протягивать к ней руку через стол.
— Что с тобой происходит, черт побери? — сказал Максим.
Я вздрогнула, краска залила мне лицо. За этот короткий момент, за какие-то шестьдесят секунд, не больше, я настолько отождествила себя с Ребеккой, что мое собственное скучное «я» перестало существовать, я никогда и не появлялась в Мэндерли.
Все мысли мои, все мое существо были в прошлом.
— Знаешь, вместо того, чтобы есть рыбу, ты разыграла здесь целую пантомиму, — сказал Максим. — Корчила самые невероятные рожи.
Сперва ты прислушалась, словно зазвонил телефон, затем губы твои шевельнулись, и ты украдкой взглянула на меня.
Ты качала головой, улыбалась, пожимала плечами.
Все в одну секунду.
Ты что — репетируешь свой выход на костюмированном балу?
Он со смехом смотрел на меня, а я думала: что бы он сказал, если бы мог прочитать мои мысли, знал, что у меня на сердце и на уме, догадался, что в течение секунды он был Максимом прошлого года, а я — Ребеккой.
— У тебя вид маленькой преступницы, — сказал он. — В чем дело?
— Ни в чем, — быстро проговорила я.
— Я не совершила ничего дурного.
— Скажи мне, о чем ты думала?
— С какой стати?
Ты никогда не говоришь мне, о чем ты думаешь.
— По-моему, ты никогда и не спрашиваешь меня об этом, разве не так?
— Нет, спрашиваю. Один раз спросила.
— Не помню.
— Мы были в библиотеке.
— Вполне возможно.
И что же я ответил?
— Ты сказал, что гадаешь, какую крикетную команду поставят играть за Серрей против Мидлсекса.
Максим опять рассмеялся.
— Какое разочарование!
О чем же, ты воображала, я думал?
— О чем-то совсем другом.
— В каком роде?
— О, не знаю.
— Да, вряд ли ты это знаешь.
Если я сказал тебе, что думаю о крикете, значит, я и думал о крикете.
Мужчины куда примитивней, чем тебе кажется, мое милое дитя.
А вот то, что происходит в лживых, извращенных умах женщин, может кого угодно поставить в тупик.
Знаешь, ты только что была совсем на себя не похожа.
Совсем чужое выражение лица.
— Да?