Когда он провожал меня к лифту, я думала о вчерашнем дне, неумолчной болтовне миссис Ван-Хоппер и его холодной учтивости.
Как я ошиблась в своем мнении! Он не был ни резким, ни насмешливым, он был моим давнишним другом, братом, которого я вдруг нашла.
Я до сих пор помню, как у меня было в тот день хорошо на душе.
Вижу, словно покрытое рябью, небо с пушистыми облачками, белую кипень барашков на море, чувствую ветер у себя на лице, слышу собственный смех, которому вторил он.
Такого Монте-Карло я не знала, а, может быть, все дело в том, что я взглянула на него другими, праздничными глазами.
В нем было очарование, которого я не видела раньше, и теперь он куда больше понравился мне.
В гавани весело танцевали бумажные лодочки, моряки на набережной были славные, веселые, улыбающиеся парни.
Мы прошли мимо яхты, столь милой сердцу миссис Ван-Хоппер из-за ее сиятельного владельца, посмотрели — что они нам? — на сверкающие медью украшения, взглянули друг на друга и снова рассмеялись.
Я помню, словно лишь вчера перестала его носить, мой удобный, хоть и плохо сидящий костюм из легкой шерсти, юбка светлее жакета, так как я чаще ее надевала.
Старую шляпку со слишком широкими полями и туфли с перепонкой, на низком каблуке.
Перчатки с крагами, зажатые в выпачканной руке.
Никогда я не выглядела так молодо, никогда не чувствовала себя такой зрелой.
Миссис Ван-Хоппер и ее инфлюэнца для меня больше не существовали.
Забыты были бридж и коктейли, а с ними мое более чем скромное положение.
Я была важная персона. Я наконец повзрослела.
Девочка, которая, терзаясь застенчивостью, комкая в ладони платок, стояла за дверью в гостиную, откуда доносился разноголосый хор, наводящий на нее ужас — ведь она чувствовала себя незваной гостьей, — та девочка исчезла без следа.
Жалкое создание, я даже не удостаивала ее мысли. Чего она заслужила, кроме презрения?
Ветер был слишком свежий для рисования, он налетал шаловливыми порывами из-за угла площади, и мы вернулись к машине и поехали, не зная куда.
Дорога взбиралась в горы, машина — вместе с ней, и мы кружили в высоте, точно птицы в поднебесье.
Как не похожа была его машина на квадратный старомодный «Даймлер», нанятый миссис Ван-Хоппер на весь сезон, который возил нас в Ментону тихими вечерами, и я, сидя на откидном сиденьице спиной к шоферу, должна была выворачивать себе шею, чтобы полюбоваться видом.
У этого автомобиля крылья Меркурия, думала я, потому что мы поднимались все выше, все быстрей, это было опасно, но опасность мне нравилась, ведь она была для меня внове, ведь я была молода.
Я помню, как громко рассмеялась, как ветер сразу унес мой смех, и тут, взглянув на него, я вдруг осознала, что он больше не смеется, он опять молчалив и отчужден, как вчера, человек, ушедший в свой, недоступный мне мир.
Я осознала также, что подниматься нам некуда, мы добрались до самого верха, дорога, по которой мы сюда ехали, уходит вдаль, а под ногами у нас глубокие кручи.
Когда он оставил машину, я увидела, что с одного края дороги гора отвесно падает в пустоту примерно на две тысячи футов.
Мы вышли из машины и заглянули вниз.
Это меня наконец отрезвило: нас отделяло от пропасти всего несколько футов — половина длины автомобиля.
Море, как измятая карта, протянулось до самого горизонта и лизало резко очерченное побережье, дома казались белыми ракушками в круглом гроте, проколотыми там и сям копьями огромного, оранжевого солнца.
Здесь, на горе, солнечный свет был иным, безмолвие сделало его более суровым, более жестоким.
Что-то неуловимо изменилось, исчезла свобода, исчезла легкость.
Ветер затих, и внезапно похолодало.
Когда я заговорила, мой голос звучал слишком небрежно — глупый, нервозный голос человека, которому не по себе.
— Вы знаете это место? — спросила я.
— Были здесь раньше?
Он взглянул на меня, не узнавая, и меня пронизал страх — я поняла, что он забыл обо мне, возможно, уже давно, что он затерялся в лабиринте своих тревожных мыслей, где я просто не существовала.
У него было лицо человека, который ходит во сне, и на какой-то безумный миг мне пришло на ум, что, возможно, он не совсем нормален.
Существуют люди, которые впадают в транс, мне доводилось о них слышать, они следуют своим, неведомым нам законам, подчиняются сумбурным велениям своего подсознания.
Возможно, он — один из них и мы находимся в шести футах от смерти.
— Уже поздно. Нам не пора возвращаться? — сказала я; мой беззаботный тон и вымученная улыбка не обманули бы и ребенка.
Но я, конечно, ошиблась, с ним было все в порядке, потому что на этот раз не успела я заговорить, как он очнулся и стал просить у меня прощения.
Видимо, я сильно побледнела, и он это заметил.
— Моему поступку нет оправдания, — сказал он и, взяв меня за руку, подтолкнул обратно к машине; мы забрались внутрь, и он захлопнул дверцы.
— Не бойтесь, поворот куда легче, чем кажется. Очень медленно и осторожно он начал разворачивать машину, пока она не стала носом в другую сторону. У меня кружилась голова, меня тошнило, и я изо всех сил вцепилась руками в сиденье. Машина поползла вниз по извилистой узкой дороге, и постепенно напряжение ослабло.
— Значит, вы здесь уже были? — сказала я.
— Да, — ответил он и, помолчав, добавил: — Но очень давно.
Я хотел посмотреть, изменилось ли это место.
— Ну и как? — спросила я.
— Нет, тут все осталось прежним.
Я не могла понять, что заставило его вернуться в прошлое вместе со мной — невольной свидетельницей его настроения.
Сколько лет лежало между сегодня и тогда, какие поступки, какие мысли, как изменился он сам?
Я не хотела этого знать.