Все было тихо и спокойно, не верилось, что в доме бал.
Я прошла на цыпочках в конец прохода и завернула за угол.
Дверь в западное крыло была закрыта.
Не доносилось ни единого звука.
Когда я подошла к арке у галереи над лестницей в холле, до меня долетел приглушенный шум голосов из столовой.
Обед еще не кончился.
В огромном холле было пусто.
На галерее тоже.
Наверно, музыканты обедали.
Я не знала, как все это было организовано, этим занимался Фрэнк… или миссис Дэнверс.
С того места, где я стояла, мне был виден портрет Кэролайн де Уинтер, висевший в галерее лицом ко мне.
Я видела локоны, обрамлявшие лицо, я видела улыбку на ее губах.
Я вспомнила, как жена епископа говорила мне в тот раз, когда я навестила ее:
«Никогда не забуду ее, всю с ног до головы в белом, и это облако темных волос!»
Я должна была вспомнить это раньше, я должна была догадаться.
Как странно выглядели инструменты, небольшие пюпитры для нот, огромный барабан.
Один из оркестрантов забыл на стуле носовой платок.
Я перегнулась через балюстраду и поглядела вниз на холл.
Скоро здесь будет полно людей, как рассказывала жена епископа, и Максим будет стоять у подножья лестницы и пожимать руки входящим.
Их голоса будут отражаться от высокого потолка, а затем с галереи, где я сейчас стою, грянет музыка, и скрипач будет улыбаться, раскачиваясь в такт.
Тишина исчезнет.
На галерее скрипнула половица.
Я резко обернулась, поглядела за спину.
Галерея по-прежнему была пуста.
Но в лицо мне пахнуло ветром, видно, в одном из коридоров кто-то оставил открытым окно.
Из столовой по-прежнему слышался гул голосов.
Странно, почему скрипнула половица, ведь я стояла не шевелясь.
Может быть, виновата теплая ночь или растрескавшееся от старости дерево?
Но в лицо мне все еще тянуло сквозняком.
С одного из пюпитров слетели на пол ноты.
Я взглянула на арку над лестничной площадкой.
Сквозняк шел оттуда.
Я снова вернулась в длинный коридор и увидела, что дверь в западное крыло распахнута настежь. Я вошла в нее.
В проходе было темно, не горела ни одна лампочка.
Я чувствовала на лице холодное дыхание ветра из открытого окна.
Попыталась найти ощупью выключатель, но не нашла.
Там, где коридор поворачивал, я увидела окно, оно было открыто. Легкие занавески колыхались взад и вперед.
В сером вечернем свете плясали на полу причудливые тени.
До меня донесся рокот волн, мягкое шипение отлива, покидающего гальку.
Я не подошла и не закрыла окно.
Еще секунду я стояла, дрожа в легком платье, слушая вздохи моря, расстающегося с берегом.
Затем быстро повернула, захлопнула за собой дверь и снова вышла на площадку под аркой.
Голоса стали громче, шум в столовой все нарастал.
Дверь распахнулась.
Обед закончился.
Я видела Роберта у открытой двери, слышала скрип отодвигаемых стульев, невнятный говор, смех.
Я медленно пошла вниз по лестнице им навстречу.
Когда я оглядываюсь на свой первый бал в Мэндерли — первый и последний, — я вспоминаю лишь отдельные мелкие штрихи, выступающие на огромном пустом холсте всего вечера.
Задний план, подернутый дымкой, — море призрачных, чужих для меня лиц, — и медленное гудение оркестра, монотонно играющего вальс, который все никак не смолкал, тянулся без конца.
Одни и те же пары, сменяя друг друга, проносились, кружась, перед моими глазами, с одними и теми же застывшими улыбками на лицах; я стояла рядом с Максимом у подножья парадной лестницы, принимая запоздавших гостей, и эти танцующие пары казались мне марионетками, которые описывают круги на веревке, зажатой в невидимой руке.