Если бы я позвонила сейчас в контору, я бы не застала его там.
Помощник сказал бы мне:
«Мистер Кроли только что вышел, миссис де Уинтер». Я видела, как Фрэнк, даже не надев шляпы, залезает в свой старенький обшарпанный «Моррис» и отправляется на поиски Максима.
Я подошла к окну и поглядела на прогалину, где стоял играющий на дудке сатир.
Рододендроны уже отцвели.
Мы не увидим их до следующего года.
Теперь, когда исчезли карминные мазки, кусты казались мрачными, грязно-коричневыми.
С моря полз туман, деревья за насыпью уже скрылись.
Было томительно жарко и душно.
Я представляла, как наши вчерашние гости говорят сейчас друг другу:
«Как удачно, что вчера не было тумана, мы бы не увидели фейерверка».
Я прошла через гостиную на террасу.
Солнце спряталось за белой пеленой.
Словно на землю налетел смертоносный смерч и унес с собой небо и солнечный свет.
Мимо прошел один из садовников с тачкой, полной обрывков бумаги, мусора и кожуры от фруктов, оставленных на лужайках этой ночью.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе утро, мадам.
— Боюсь, вчерашний бал прибавил вам работы, — сказала я.
— Не важно, мадам, — сказал он.
— Все повеселились на славу, а это главное, не так ли?
— Вероятно, так, — сказала я.
Он поглядел на просеку за лужайкой: туда, где лощина спускалась к морю.
Темные деревья неясно вырисовывались в тумане.
— Густой поднялся, — сказал он.
— Да.
— Хорошо, что сегодня, а не вчера, — сказал он.
— Да.
Садовник подождал секунду, затем дотронулся рукой до шапки и покатил тачку дальше.
Я пересекла лужайку, подошла к опушке леса.
На ветках туман собрался в капли, они падали на непокрытую голову редким дождем.
Джеспер, притихнув, стоял у моих ног; хвост опущен, из пасти свешивается розовый язык.
Влажная, липкая духота сделала его вялым и апатичным.
Отсюда мне было слышно море, медленный, приглушенный, зловещий рокот волн, разбивающихся в бухтах за лесом.
Белый туман катился мимо меня к дому, он пахнул сыростью, солью и водорослями.
Я положила руку на спину Джеспера.
Шерсть была мокрая, хоть выжимай.
Когда я опять посмотрела на дом, я не увидела ни труб, ни очертаний стен. Лишь смутное темное пятно, окна в западном крыле и кадки с цветами на террасе.
На окне большой спальни в западном крыле были открыты ставни, там кто-то стоял, глядя вниз.
Силуэт был нечеткий, расплывчатый, и на какую-то долю секунды я с замиранием сердца подумала, что это Максим.
Затем фигура шевельнулась, подняла руку, чтобы задвинуть ставню, и я узнала миссис Дэнверс.
Она следила за мной, в то время как я стояла на опушке леса, погруженная в белое море тумана.
Видела, как я медленно сходила с террасы на лужайку.
Возможно, она слушала в своей комнате мой разговор с Фрэнком по телефону — все линии в доме были соединены.
Теперь ей известно, что Максим этой ночью не пришел ко мне.
Она слышала мой голос, мои слезы.
Знала, какую я играла роль, стоя все эти долгие часы бок о бок с Максимом у подножья парадной лестницы, знала, что он ни разу на меня не взглянул, ни разу не заговорил со мной.
Знала, потому что она задумала все это именно так.
Это был ее триумф. Ее и Ребекки.
Я вновь увидела ее у двери в западное крыло, как видела вчера вечером, с дьявольской улыбкой на бледном, туго обтянутом кожей лице, и вдруг подумала, что она-то — живая женщина, человек из плоти и крови, как я.
Она не мертва, как Ребекка.