Разве мы не имеем права быть счастливы, как всякий другой?
— Мистер де Уинтер не счастлив, — сказала она, оборачиваясь наконец ко мне. — Это любому дураку видно.
Стоит только посмотреть ему в глаза.
Он все еще в аду, и так он выглядит с того дня, как она умерла.
— Неправда, — вскричала я.
— Неправда.
Он был счастлив, когда мы жили с ним во Франции, он был моложе, куда моложе, он смеялся, он был веселый.
— Что ж, он ведь мужчина, не так ли? — сказала она.
— Какой мужчина не потешит себя в медовый месяц?
Мистеру де Уинтеру еще нет сорока шести.
Она презрительно засмеялась, пожав плечами.
— Как вы смеете так со мной разговаривать! — вспыхнула я.
— Как вы смеете?!
Я больше не боялась ее.
Я подошла к ней, тряхнула за руку.
— Вы заставили меня надеть этот костюм вчера вечером.
Я бы никогда сама до этого не додумалась.
Вы хотели сделать мистеру де Уинтеру больно, хотели, чтобы он страдал.
Разве он мало страдал и без этой подлой, чудовищной шутки, которую вы сыграли с ним!
Неужели вы думаете, что его мука, его боль вернут к жизни миссис де Уинтер?
Она стряхнула мою руку, гневный румянец залил бледное лицо.
— Что мне до его страданий? — прошипела она. — Его никогда не трогали мои.
Легко мне было, по-вашему, все эти месяцы видеть, как вы сидите на ее месте, гуляете по ее следам, трогаете вещи, которые принадлежали ей?
Легко, по-вашему, знать, что вы пишете за ее бюро в ее кабинете, ее пером, говорите по телефону, по которому каждое утро, с первого дня, что она приехала в Мэндерли, она говорила со мной?
Легко, по-вашему, слышать, как Роберт и Фрис и вся остальная прислуга называют вас «миссис де Уинтер»?
«Миссис де Уинтер ушла гулять».
«Миссис де Уинтер просила машину к трем часам дня».
«Миссис де Уинтер не вернется к чаю до пяти часов».
А моя миссис де Уинтер, моя госпожа, с ее улыбкой, с ее чудным личиком и смелыми повадками, настоящая миссис де Уинтер, лежит холодная, позабытая в церковном склепе!
Если он страдает, поделом ему! Жениться на молоденькой девушке, когда не прошло еще и десяти месяцев!
Что ж, теперь он расплачивается за это.
Я видела его лицо. Я видела его глаза.
Он сам создал для себя ад, ему некого винить в этом, кроме себя самого.
Он знает, что она его видит, знает, что она приходит ночью и следит за ним.
И добра от нее не жди, нет, только не от моей госпожи.
Она не из тех, кто позволит себя обидеть, она не подставит второй щеки. Никогда не была такой.
«Они у меня еще попляшут, Дэнни, — говорила она.
— Они у меня еще попляшут… в аду».
«Правильно, моя душечка, — говорила я. — Пусть только попробуют обойти тебя.
Ты родилась на свет, чтобы взять у жизни все, что можно». И так она и делала, ее ничто не останавливало, она ничего не боялась.
Смелая и волевая, как мужчина, вот такой была моя миссис де Уинтер. С характером.
«Тебе следовало было родиться мальчиком», — не раз говорила я.
Я растила ее с раннего детства.
Вы знали это, да?
— Нет, — сказала я, — нет.
Миссис Дэнверс, что толку в этом разговоре?
Я не хочу больше ничего слышать, не хочу знать.
У меня тоже есть чувства, не у одной вас.
Вы-то понимаете, каково мне слышать без конца ее имя, стоять и слушать, как вы рассказываете о ней?
Миссис Дэнверс не слышала меня, она продолжала, безудержно, исступленно, словно в горячечном бреду, ее длинные пальцы сжимались и разжимались, рвали черную ткань платка.