— Какая она была хорошенькая тогда, — сказала она.
— Как картинка: когда мы гуляли, мужчины оборачивались ей вслед, а ей и двенадцати лет не было.
Она все видела, она подмигивала мне, бесенок, и говорила:
«Я буду красавицей, да, Дэнни?», — и я отвечала:
«Уж мы позаботимся об этом, моя куколка, уж это мы возьмем на себя!»
Знала уже тогда не меньше взрослых, вступала с ними в разговор, словно ей восемнадцать, а сама подшучивала да высмеивала их.
Из отца она веревки вила, да и мать была бы у нее под башмаком, если бы не умерла.
Характер! Никто не мог потягаться с моей госпожой бесстрашием.
Когда ей исполнилось четырнадцать, в самый день рождения, она захотела править четверкой, а ее двоюродный брат, мистер Джек, забрался на козлы с ней рядом и стал отнимать у нее вожжи.
Они дрались на козлах минуты три, как дикие кошки, а лошади несли их куда глаза глядят.
Но она победила, она, моя госпожа.
Щелкнула кнутом у него над головой, и он кубарем скатился с козел, ругаясь и хохоча.
Вот уж это были два сапога — пара, она и мистер Джек.
Его отправили служить во флот, но он не вынес дисциплины, и я его не виню.
Он был слишком норовистый, чтобы подчиняться приказам, так же, как моя госпожа.
Я смотрела на нее во все глаза, зачарованная, напуганная; на ее губах была странная восторженная улыбка, делавшая ее еще старше, делавшая это лицо мертвеца более живым и реальным.
— Никто никогда не взял над ней верх, — продолжала миссис Дэнверс.
— Она делала, что хотела, жила, как хотела.
А сильная была — как львенок.
Помню, как в шестнадцать лет она села на отцовскую лошадь — настоящий зверь, а не жеребец, — конюх сказал, что она слишком горячая и девочке на ней не усидеть.
Вы бы посмотрели, как она держалась в седле — точно приросла.
Как сейчас вижу ее: волосы развеваются на ветру, она хлещет коня плеткой до крови, вонзает шпоры в бока; когда она с него слезла, он дрожал всем телом, с морды падали хлопья кровавой пены.
«Это его проучит, да, Дэнни?» — сказала она и как ни в чем не бывало пошла мыть руки.
Так и с жизнью: ее она тоже умела взнуздать, когда подросла; я видела, я всегда была с ней.
Она никого и ничего не любила, никого и ничего не боялась.
И под конец она была побеждена.
Но не мужчиной, не женщиной, нет.
Морем.
Море было сильнее ее.
Оно ее одолело.
Миссис Дэнверс внезапно замолчала, ее рот странно, конвульсивно дергался.
Она зарыдала, громко, так, что резало слух, с открытым ртом и сухими глазами.
— Миссис Дэнверс, — сказала я.
— Миссис Дэнверс…
Я стояла беспомощно, не зная, что делать.
Я больше не опасалась ее, не трепетала перед ней, но при виде того, как она рыдает с сухими глазами, мне стало жутко, пополз по коже мороз.
— Миссис Дэнверс, — повторила я. — Вы больны, вам нужно лечь в постель.
Почему вы не пойдете к себе в комнату отдохнуть?
Почему вы не ложитесь в постель?
Она яростно обернулась ко мне.
— Оставьте меня в покое! — сказала она.
— Какое вам дело до моего горя?
Да, я не скрываю его! Я его не стыжусь, я не запираюсь на все замки, чтобы поплакать.
Я не хожу за запертой дверью взад и вперед, взад и вперед, как мистер де Уинтер.
— Что вы болтаете? — сказала я.
— Мистер де Уинтер не делает этого.
— Делал, — сказала миссис Дэнверс, — после того, как она умерла.
Взад и вперед, взад и вперед. В библиотеке.
Я слышала его шаги.
Смотрела на него в замочную скважину; и не один раз.