— Дать? — спросил он.
Мне не хотелось его обижать.
— Спасибо, — сказала я.
Он пересыпал мне в руку около десятка улиток, и я положила их в карман юбки.
— Они вкусные, когда с хлебом и маслом, — сказал Бен. — Надо только раньше их сварить.
— Да, конечно, — сказала я.
Он стоял, все еще улыбаясь мне.
— Видели барку? — спросил он.
— Да, она села на мель.
— Что?
— Наскочила на мель, — повторила я, — у нее, видно, дыра в днище.
Его лицо стало тупым, бессмысленным.
— Ага, — сказал он. — Она там внизу.
Ей оттуда не выйти.
— Может быть, буксиры вытащат ее, когда наступит прилив.
Бен не ответил.
Глядел, не спуская глаз, на полузатонувший пароход.
Мне был виден отсюда один борт, красная подводная его часть четко контрастировала с черной надводной, единственная труба лихо наклонилась в сторону берега.
Матросы все еще стояли у поручней, кормили чаек, смотрели на воду.
Гребные лодки уходили в Керрит.
— Она из Голландии, да? — спросил Бен.
— Не знаю, — сказала я.
— Из Голландии или из Германии.
— Она развалится здесь, где стоит, да?
— Боюсь, что да.
Он снова ухмыльнулся и вытер нос тыльной стороной руки.
— Она станет разваливаться кусок за куском, — сказал он, — она не пойдет ко дну, как камень, как та другая.
— Он глупо засмеялся, дергая себя за нос.
Я ничего не ответила.
— Рыбы уже съели ее, правда? — сказал он.
— Кого? — спросила я.
Он ткнул пальцем в море.
— Ее, — сказал он. — Другую.
— Рыбы не едят пароходов, Бен, — сказала я.
— Э-э? — протянул он и уставился на меня пустым, ничего не выражающим взглядом.
— Мне надо идти домой, — сказала я. — До свидания.
Я пошла к лесу.
Я не смотрела на каменный домик.
Я ощущала его присутствие справа от себя: серый, безмолвный.
Я шла прямиком к тропинке, а потом по ней через лес.
На полпути я остановилась передохнуть; сквозь деревья мне все еще был виден полузатонувший корабль.
Прогулочные лодки исчезли все до одной.
Команда судна сошла в кубрик.
Облака затянули все небо до горизонта, гряда за грядой.
Поднялся легкий ветерок; подул откуда-то мне в лицо.
С дерева над головой слетел на руку листок.
Я вдруг задрожала, не зная почему.
Еще порыв ветра, такой же знойный и влажный.
Каким заброшенным, одиноким выглядел лежащий на боку пароход — на палубе ни души, тонкая черная труба нацелена на берег.
Море было таким спокойным, что, разбиваясь о гальку в бухте, вода издавала лишь приглушенный шорох.