— Ты не понимаешь.
— Я хочу все с тобой разделить, любимый, — сказала я.
— Я хочу тебе помочь.
— Кроме Ребекки на яхте никого не было, она была одна, — сказал он.
Я стояла перед ним на коленях, глядя ему в лицо, глядя ему в глаза.
— На полу каюты лежит Ребекка, — сказал он.
— Нет, — сказала я.
— Нет.
— Женщина, похороненная в фамильном склепе, не Ребекка, — сказал он, — это чужая женщина, неизвестно откуда, которую никто не опознал.
Не было никакого несчастного случая.
Ребекка не утонула.
Я ее убил.
Застрелил в домике на берегу.
Я отнес ее тело на яхту, в каюту, и вывел яхту в залив и утопил там, где они ее сегодня нашли.
Ребекка, и никто другой, лежит там на полу каюты.
Можешь ты теперь поглядеть мне в глаза и сказать, что ты меня любишь?
Глава XX
Как тихо было в библиотеке!
Тишину нарушало одно — лязг зубов Джеспера, вылизывавшего лапу.
Должно быть, в подушечку вонзилась колючка, он без передышки выкусывал и высасывал кожу.
А затем я услышала у самого уха тиканье часов на запястье Максима.
Привычные повседневные звуки.
И без всякой на то причины в уме пронеслась дурацкая поговорка моих школьных лет:
«Время не ждет».
Слова повторялись вновь и вновь:
«Время не ждет. Время не ждет».
Тиканье часов у уха и чмоканье Джеспера — вот все, что тогда доходило до моего слуха.
Когда мы испытываем большое потрясение — теряем близкого себе человека или, скажем, лишаемся руки, — мы, думается мне, сперва ничего не ощущаем.
Если нам ампутировали руку, в первые минуты мы не знаем, что ее у нас нет.
Мы чувствуем свои пальцы.
Мы растопыриваем их, машем ими в воздухе, одним за другим, а у нас уже нет ни пальцев, ни руки.
Я стояла на коленях возле Максима, положив ладони на плечи, прижавшись к нему всем телом, и во мне не было никаких чувств — ни боли, ни тревоги, даже страха не было у меня на сердце.
Я думала, что надо вытащить у Джеспера колючку, удивлялась, почему не приходит Роберт убрать со стола.
Как странно, что я могла думать о таких пустяках — лапе Джеспера, часах Максима, Роберте и посуде.
Меня поражала собственная бесчувственность, это странное оцепенение.
Мало-помалу чувства вернутся, сказала я себе, мало-помалу до меня все дойдет.
Все, что он сказал мне, все, что случилось, станет на место, как кусочки картинки-загадки, сложится в единый узор.
Сейчас меня нет, ни сердца, ни ума, ни чувств — деревяшка в объятиях Максима.
И тут он стал целовать меня.
Никогда раньше он так меня не целовал.
Я стиснула руки у него на затылке и закрыла глаза.
— Я так тебя люблю, — сказал он.
— Так люблю!
Я ждала этих слов каждый день и каждую ночь, думала я, и вот наконец он их говорит.
Об этих словах я мечтала в Монте-Карло, в Италии, здесь, в Мэндерли.
Он говорит их сейчас.
Я открыла глаза и посмотрела на портьеры у него над головой.
Он продолжал целовать меня, жадно, отчаянно, шепча мое имя.
Я продолжала глядеть на портьеру, заметила, что в одном месте она выгорела от солнца и стала светлее, чем наверху.
До чего я спокойна, подумала я, до чего холодна!