— Чертовски умна.
Все, кто с ней встречался, считал ее добрейшим, самым щедрым, самым одаренным существом на свете.
Она знала, что кому сказать, умела подстроиться к самым различным людям.
Если бы ты с ней встретилась, она бы пошла с тобой рука об руку в сад, болтала бы о цветах, музыке, живописи, обо всем, чем ты увлекаешься, играла бы с Джеспером; и провела бы тебя, как и всех остальных.
Ты сидела бы у ее ног и боготворила ее.
Взад и вперед, взад и вперед через всю библиотеку.
— Когда я женился на ней, все говорили, что я счастливчик, — сказал он.
— Она была так прелестна, так воспитанна, так занятна!
Даже бабушка, которой в те дни никто не мог угодить, полюбила ее с первого взгляда.
«У нее есть три вещи, которые важнее всего в жене, — сказала она мне, — порода, ум и красота».
И я ей поверил. Заставил себя поверить.
Но в самой глубине души меня точил червь сомнения.
Было что-то у нее в глазах…
В головоломке оставалось все меньше пустых мест, один кусочек за другим складывались в картину, и передо мной возникла Ребекка в ее истинном виде, выйдя из призрачного мира, как фигура, сошедшая с полотна картины.
Ребекка, бьющая хлыстом лошадь; Ребекка, хватающая жизнь обеими руками; торжествующая, улыбающаяся Ребекка на галерее менестрелей.
Я снова увидела себя на берегу возле бедного, запуганного Бена.
«Вы добрая, — сказал он. — Не такая, как та, другая.
Вы не запрячете меня в больницу, нет?»
Он помнил кого-то, кто приходил ночью из леса, — черная, гибкая, она была похожа на змею… А Максим продолжал, меряя шагами пол библиотеки:
— Я узнал, что она собой представляет почти сразу, как мы поженились, — сказал Максим, — и пяти дней не прошло.
Помнишь тот день, когда я повез тебя в горы за Монте-Карло?
Я хотел снова там постоять, я хотел вспомнить.
Она сидела на краю обрыва и смеялась, ее черные волосы развевались на ветру; она рассказывала мне о себе, говорила мне вещи, которые я не повторю ни одной живой душе.
Вот тогда я понял, что я наделал, на ком женился.
Красота, ум, порода… О Боже!
Он вдруг замолк.
Подошел к окну, остановился, глядя на лужайки.
И вдруг стал смеяться.
Он стоял и смеялся.
Я не могла этого слышать, его смех привел меня в трепет, мне чуть не стало дурно, это было выше человеческих сил.
— Максим! — закричала я.
— Максим!
Он закурил сигарету и продолжал стоять, ничего не говоря.
Затем отошел от окна и снова принялся ходить по комнате.
— Я чуть не убил ее тогда, — сказал он.
— Это было так просто.
Один неверный шаг, и все; она ведь могла оступиться, поскользнуться.
Ты помнишь пропасть?
Я испугал тебя тогда, да?
Ты думала, что я безумен.
Возможно, я и был безумен.
Возможно, я безумен и сейчас.
Трудно оставаться нормальным, когда живешь с дьяволом.
Я сидела и водила за ним глазами: взад и вперед, взад и вперед.
— Она заключила со мной сделку, там, на краю обрыва, — сказал он. —
«Я буду вести дом, — сказала она мне, — буду заботиться о твоем драгоценном Мэндерли; если хочешь, сделаю его самой популярной достопримечательностью в стране.
К нам будут съезжаться со всех сторон, нам будут завидовать, о нас будут говорить; нас будут называть самой красивой, самой счастливой, самой удачливой парой в Англии.
Неплохой розыгрыш, Макс, а, черт побери? Форменный триумф!»
Она сидела там, на склоне, хохоча во все горло и обрывая с цветка лепестки.
Максим бросил в пустой камин сигарету, выкуренную лишь на четверть.