Я не мог отвести взгляда от ее ноги в полосатой туфле, она качалась взад и вперед, взад и вперед, и у меня начали подергиваться веки, жарко и быстро запульсировало в висках.
«Мы с Дэнни можем выставить тебя в очень глупом свете, — медленно сказала она.
— В таком глупом, Макс, что тебе никто не поверит, ни один человек».
Эта проклятая нога, качающаяся туда и сюда, эта нога в полосатой — белое с синим — туфле!
Внезапно Ребекка соскочила на пол и стала передо мной, все еще улыбаясь, руки в карманах.
«Если бы у меня был ребенок, Макс, — сказала она, — ни ты и никто другой на свете не смогли бы доказать, что он не твой.
Он вырос бы здесь, в Мэндерли, и носил бы твое имя.
Ты бы ничего не смог сделать.
А после твоей смерти Мэндерли перешло бы к нему.
Ты не смог бы этому помешать.
Это родовое имение, оно не отчуждается.
Ведь ты хотел получить наследника для своего обожаемого Мэндерли?
Ты бы радовался, не так ли, видя как мой сын лежит в коляске под каштаном, играет в чехарду на лужайке, ловит бабочек в Счастливой Долине?
Ты был бы в страшном восторге, да, глядя, как мой сын растет и взрослеет с каждым днем, и зная, что, когда ты умрешь, все это будет его?»
Она подождала с минуту, все еще покачиваясь на каблуках, затем закурила сигарету и отошла к окну.
Начала смеяться.
Она смеялась, казалось, она никогда не замолчит.
«Господи, как смешно! — сказала она. — Как невероятно, как поразительно смешно!
Ты слышал, я сказала, что мне пора начать новую жизнь?
Теперь ты понимаешь почему.
Они будут счастливы — верно ведь? — все эти чопорные соседи, все твои распроклятые арендаторы? „Ах, как мы этого ждали, миссис де Уинтер“, — станут они говорить.
Я буду идеальной матерью, так же, как я была идеальной женой.
И никто из них ни о чем не догадается, ни один ни о чем не будет знать!»
Она обернулась ко мне с улыбкой, одна рука в кармане, в другой — сигарета.
Когда я ее убил, она все еще улыбалась.
Я выстрелил ей прямо в сердце.
Пуля прошла насквозь.
Ребекка упала не сразу.
Стояла, глядя на меня, глаза широко раскрыты, на губах улыбка…
Голос Максима стал почти неслышным, снизился до шепота.
Рука, которую я сжимала в своих ладонях, была ледяной.
Я не сводила глаз с Джеспера, стоящего на ковре возле меня: время от времени он легонько постукивал по полу хвостом.
— Я забыл, — сказал Максим медленно, устало, без всякого выражения, — что, когда в кого-нибудь стреляешь, бывает так много крови.
У самого хвоста Джеспера в ковре была дырочка.
Прожженная сигаретой.
Интересно, давно она там?
Говорят, пеплом чистят ковры.
— Мне надо было принести воды из бухты, — сказал Максим.
— Пришлось много раз сходить туда и назад.
Даже у камина, к которому она не подходила, краснело пятно.
А на полу, где она лежала, была целая лужа.
Поднялся ветер.
На окне не было задвижки.
Все время, пока я стоял на коленях на полу с посудным полотенцем и ведром воды, оно распахивалось и вновь захлопывалось, и вновь распахивалось с громким стуком.
«А дождь, — подумала я, — он забыл про то, как дробно стучал по крыше дождь.
Как падали мелкие частые капли».
— Я отнес ее на яхту, — сказал Максим. — Должно быть, перевалило за половину двенадцатого, подошло к полуночи.
Было очень темно.
Луны не было.
С запада дул порывистый ветер.