Сирл ему рассказал.
— При чем тут полковник Джулиан? — сказала я. — Ничего не понимаю.
— Он — полицейский судья Керрита.
Он обязан присутствовать.
— Что он сказал?
— Спросил у меня, нет ли у меня каких-нибудь предположений насчет того, чье это тело.
— Что ты сказал?
— Сказал, что не знаю.
Что мы думали — Ребекка была одна.
Сказал, что, если у нее был друг, мне это неизвестно.
— Он еще что-нибудь спрашивал?
— Да.
— Что?
— Он спросил, как я думаю, не мог ли я ошибиться, когда ездил в Эджкум.
— Да?
Он уже это спросил?
— Да.
— А ты?
— Я сказал, что это возможно.
Я не знаю.
— Значит, завтра, когда поднимут яхту, он тоже будет там?
Он, и капитан Сирл, и врач?
— И инспектор Уэлш.
— Инспектор Уэлш?
— Да.
— Но почему?
Он-то при чем?
— Так положено, когда находят неопознанное тело.
Я ничего не сказала.
Мы смотрели друг на друга.
Я почувствовала под ложечкой прежнюю сосущую боль.
— Может быть, им не удастся поднять яхту, — сказала я.
— Может быть, — сказал он.
— Тогда им ничего не сделать с телом, верно? — сказала я.
— Не знаю, — сказал он.
Максим выглянул в окно.
Небо было обложено тяжелыми белыми тучами, как днем, когда я возвращалась с обрыва.
Ветра не было.
Все оцепенело в безмолвии и неподвижности.
— Час назад я думал, что поднимется юго-западный ветер, но все опять стихло, — сказал Максим.
— Да, — сказала я.
Снова зазвонил телефон.
От пронзительного настойчивого звонка у меня заболело сердце, подступила к горлу тошнота.
Мы с Максимом посмотрели друг на друга.
Затем он вышел и закрыл за собой дверь, как в первый раз.
Странная сосущая боль в животе не оставляла меня.
Телефонный звонок, казалось, удвоил ее силу.
Ощущение это перенесло меня в детство, за тысячу лет назад.
Это была та самая боль, которая мучила меня, когда на улицах Лондона звучали сигналы воздушной тревоги и я, совсем еще крошка, сидела, дрожа от страха и ничего не понимая, в чуланчике под лестницей.
То же самое ощущение, та же самая боль.