Я села на пол у ног Максима, прислонив голову к его коленям.
Он гладил меня по волосам.
Не рассеянно, как раньше.
Не так, как он гладил Джеспера.
Теперь все было иначе. Я чувствовала кончики его пальцев на коже.
Иногда он целовал меня.
Иногда говорил мне что-нибудь.
Между нами не было больше теней, и если мы молчали, то лишь потому, что нам хотелось молчать.
Я удивлялась, что могу быть так счастлива, когда наш мирок погружен во мрак.
Странное это было счастье.
Не о таком я мечтала, не такого ждала.
Не такое представляла себе в долгие часы одиночества.
В нем не было никакой лихорадочности, никакой горячки.
Спокойное, неторопливое счастье.
Окна библиотеки стояли настежь, и когда мы не говорили и не касались друг друга, мы смотрели на темное хмурое небо.
Должно быть, ночью шел дождь, потому что, когда я проснулась на следующее утро чуть позже семи, я увидела, что розы внизу закрылись, их головки поникли, а травянистые склоны у опушки леса блестят серебром.
В воздухе стоял чуть заметный влажный и мозглый запах, который появляется с первым листопадом.
Неужели уже наступила осень, сейчас, на два месяца раньше срока?
Максим не стал будить меня, когда поднялся в пять часов.
Должно быть, прошел потихоньку через ванную комнату в гардероб.
Сейчас он уже в заливе вместе с полковником Джулианом, капитаном Сирлом и матросами с лихтера.
Лихтер тоже там, и кран, и цепь; яхту Ребекки уже сняли с рифов.
Я думала обо всем этом спокойно, равнодушно, без всяких чувств.
Я рисовала их себе там, в заливе, представляла небольшой темный корпус яхты, медленно всплывающий на поверхность, разбухшее, посеревшее дерево обшивки, ярко-зеленые водоросли и ракушки, облепившие борта.
Когда они поднимут ее на лихтер, вода потоками устремится вниз, обратно в море.
Обшивка суденышка кажется серой, трухлявой, местами на ней пузыри.
Оно пахнет тиной и ржавчиной и той зловещей темной травой, что растет на глубине возле неизвестных нам подводных рифов.
Возможно, табличка с названием все еще держится на носу.
«Je reviens».
Буквы зеленые, выцветшие.
Гвозди насквозь проржавели.
А сама Ребекка лежит внутри, на полу.
Я встала, приняла ванну, оделась и в девять часов, как обычно, спустилась в столовую к завтраку.
На подносе лежала куча писем.
От людей, благодаривших за бал.
Я бегло просмотрела их.
Фрис спросил, держать ли на огне завтрак Максима.
Я сказала, что не знаю, когда он вернется.
Ему пришлось уехать спозаранку, сказала я.
Фрис ничего не ответил.
У него был очень серьезный, очень мрачный вид.
Я снова подумала: «Интересно, что он знает?»
После завтрака я взяла письма и пошла в кабинет.
Воздух в комнате был спертый, окон не открывали со вчерашнего дня.
Я распахнула их, впустив прохладу и свежесть.
Цветы на каминной полке поникли, многие уже совсем завяли.
На полу лежали лепестки.
Я позвонила. В комнату вошла одна из младших горничных, Мод.
— Здесь сегодня не убирались, — сказала я, — даже окна были закрыты.
Цветы засохли.