Привез «юную новобрачную» (как они назвали меня) в Мэндерли и закатил на все графство бал, словно мы только и мечтали, что выставить себя напоказ перед целым светом.
Я спрятала газету под диванной подушкой, чтобы Максим ее не видел.
Но утренние выпуски я утаить не смогла.
В лондонских газетах тоже были статьи.
Они поместили фотографию Мэндерли и под нею текст.
Мэндерли и Максим были сенсацией.
Максима назвали там «Макс де Уинтер».
Это звучало непристойно, цинично, ужасно.
Все газеты всячески обыгрывали то, что тело Ребекки нашли на следующий день после маскарада, как будто в этом было что-то преднамеренное.
В двух газетах употреблялся один и тот же эпитет — «иронический».
Да, пожалуй, все это было ироническим.
Одним словом, газетчики состряпали вполне завлекательную историю.
Я смотрела, как Максим читает газеты одну за другой, местную напоследок, и становится все бледней и бледней.
Он ничего не сказал.
Только посмотрел на меня через стол, и я протянула к нему руку.
— Будь они прокляты, — прошептал он. — Будь они прокляты. Будь они прокляты!
Я представила, что бы они написали, если бы знали правду.
Не одну колонку, а пять или шесть.
Плакаты на улицах, мальчишки-газетчики, кричащие возле входа в метрополитен.
Ужасное слово из восьми букв посредине плаката, из восьми больших черных букв.
После завтрака пришел Фрэнк.
Бледный, измученный, словно после бессонной ночи.
— Я приказал, чтобы на коммутаторе все звонки из Лондона переключали на контору, — сказал он.
— Не важно, кто звонит.
Если репортеры, я с ними управлюсь.
И со всеми прочими тоже.
Не хочу, чтобы вас обоих тревожили.
Уже было несколько звонков от соседей.
Я говорил им одно и то же:
«Мистер и миссис де Уинтер благодарят за сочувствие и надеются, что их друзья поймут, почему в течение ближайших дней они не будут принимать посетителей».
Около половины девятого звонила Лейси.
Она хотела сразу же приехать.
— О Боже… — начал Максим.
— Все в порядке.
Я сказал ей честно, что, по-моему, ее приезд вряд ли чем-нибудь поможет.
Что вы не хотите видеть никого, кроме миссис де Уинтер.
Она спрашивала, на когда назначено дознание, я сказал, что это еще окончательно не решено.
Но нам вряд ли удастся помешать ей прийти, если об этом будет в газетах.
— Проклятые репортеры, — сказал Максим.
— Не спорю, — сказал Фрэнк, — нам всем хочется свернуть им шеи, но надо и их понять.
Им же надо заработать на хлеб, их статьи — их средство к существованию.
Если они не раздобудут материал, редактор, возможно, выгонит их в три шеи.
Если выпуск будет плохо расходиться, владелец газеты, возможно, уволит редактора.
А если газета вообще перестанет пользоваться спросом, хозяин потеряет все свои деньги.
Вам не надо ни встречаться, ни разговаривать с ними, Максим.
Я все это сам сделаю.
Вам надо подумать как следует об одном: что вы покажете в суде.
— Я знаю, что мне говорить, — сказал Максим.
— Конечно, знаете, но не забывайте, что дознание будет проводить Хорридж.
Въедливый старикашка, вечно цепляется к мелочам, совсем не относящимся к делу, лишь бы показать присяжным, что он добросовестно исполняет свои обязанности.