Это был наш дом, хоть и недолго.
Пусть мы провели под этой крышей всего две ночи, мы оставляем позади частицу самих себя.
Не что-то материальное — шпильку на туалетном столике, пустую коробочку от аспирина, платок под подушкой, — нет, то что невозможно выразить в словах, миг нашей жизни, мысль, настроение.
Этот дом дал нам приют, мы разговаривали, мы любили в этих стенах.
То было вчера.
Сегодня мы двигаемся дальше, мы больше его не увидим, и сами мы стали другими, изменились, пусть самую малость.
Мы не станем прежними.
Даже когда мы останавливаемся позавтракать в придорожной гостинице и я иду в чужую темную комнату вымыть руки, все — и ручка впервые увиденной двери, и отстающие полосами обои, и смешное треснутое зеркальце над рукомойником, — все это на мгновение становится моим, принадлежит мне.
Мы знаем друг друга.
Здесь — настоящее.
Нет ни прошлого, ни будущего.
Вот я мою руки, и треснутое зеркальце отражает меня как бы застывшей во времени. Это я, этот момент — сейчас.
А затем я открываю дверь и иду в столовую, где он ждет меня, сидя за столиком, и думаю о том, как за этот миг я постарела, сделала еще один шаг к неизвестному концу, предначертанному мне.
Мы улыбаемся, выбираем блюда, болтаем о том о сем, но — говорю я себе — я не та, что оставила его пять минут назад.
Я — другая женщина, старше, более зрелая…
Я прочитала на днях в газете, что отель «Кот-д'Азюр» в Монте-Карло перешел в другие руки и называется теперь по-иному.
Комнаты обставили заново, изменили весь интерьер.
Возможно, номера люкс миссис Ван-Хоппер на втором этаже больше не существует.
Возможно, от спаленки, бывшей моею, не осталось и следа.
В тот день, когда, стоя на коленях, я сражалась с тугой застежкой ее чемодана, я знала, что никогда не вернусь.
Замок щелкнул, и это был конец.
Я выглянула из окна, точно перевернула страницу альбома с фотографиями.
Эти крыши и море больше мне не принадлежат.
Они были частью вчерашнего дня, частью прошлого.
На комнатах, откуда вынесли наши пожитки, уже лежала печать пустоты, у номера был какой-то голодный вид, словно он хочет, чтобы мы скорее уехали; хочет видеть вместо нас других жильцов.
Тяжелые чемоданы, запертые и затянутые ремнями, уже стояли в коридоре за дверью, мелочи еще предстояло уложить.
Корзинки для мусора стонали под тяжестью целой кучи пузырьков от лекарств, баночек из-под крема, порванных счетов и писем.
Зияли пустотой ящики столов, с бюро было снято все до последней вещи.
Вчера утром за завтраком, в то время как я разливала кофе, миссис Ван-Хоппер кинула мне письмо:
— Элен отплывает в Нью-Йорк в субботу.
У крошки Нелли, возможно, аппендицит, и Элен вызвали телеграммой домой.
Это решает вопрос.
Мы тоже едем.
Мне до смерти надоела Европа, а ранней осенью мы можем вернуться сюда.
Вы, верно, не прочь посмотреть Нью-Йорк?
Мысль об этом была для меня хуже смерти.
Должно быть, я не сумела до конца скрыть своих чувств, потому что сперва у нее сделался удивленный, затем негодующий вид.
— Какая вы странная девушка, я никак не могу вас понять.
Вам ничем не угодишь.
В Америке девушки вашего положения, девушки без денег, чудесно проводят время.
Масса развлечений. Куча кавалеров.
Одного с вами круга.
Заведете свою небольшую компанию. Мне меньше понадобятся ваши услуги.
Я думала, вам не нравится Монте.
— Я при… привыкла к нему, — сказала я, запинаясь, удрученно, с борьбой в душе.
— Ну, теперь вам придется привыкнуть к Нью-Йорку, вот и все.
Мы должны попасть на тот же пароход, что и Элен, а это значит — надо немедленно заняться билетами.
Спуститесь сейчас к портье и заставьте этого молодого человека проявить хоть какие-то признаки расторопности.
Вы будете так заняты весь день, что у вас не хватит времени страдать из-за разлуки с Монте.
Она злорадно засмеялась и, потушив сигарету о масленку, взялась за телефонную трубку, чтобы обзвонить всех своих друзей.