О том, что нетленно, что не может исчезнуть.
Эти воспоминания не причинят мне боли.
Все это я решила во сне, в то время, как тучи заслонили лик луны, ибо — как большинство спящих — я знала, что вижу сон, что все это мне только снится.
В действительности я лежала в постели в чужой стране, в тысяче миль оттуда, и через несколько секунд проснусь в небольшом пустом гостиничном номере, в самой безликости которого есть покой.
Я вздохну, потянусь, перевернусь на другой бок и, открыв глаза, не пойму в первый миг, почему так сверкает солнце, так беспощадно ярка синь неба, столь непохожего на освещенное мягким светом луны небо моего сна.
День, ждущий нас, будет долог и однообразен, не спорю, но зато преисполненный умиротворения, дорогой для нас безмятежности, ранее неведомой нам.
Мы не будем говорить о Мэндерли. Я не расскажу о своем сне.
Ибо Мэндерли больше нам не принадлежит.
Мэндерли больше нет.
Глава II
Мы никогда туда не вернемся, это бесспорно.
Прошлое все еще слишком близко к нам.
Все, что мы пытались забыть, оставить позади, может вновь пробудиться, и страх, тайное беспокойство, перерастающее постепенно в слепую, не поддающуюся доводам рассудка панику — сейчас, слава Богу, утихшую, — может непостижимым образом вновь стать нашим постоянным спутником.
…Он удивительно терпелив и никогда не жалуется, даже когда ему на память приходит былое… что случается, я думаю, гораздо чаще, чем он показывает мне.
Я сразу догадываюсь об этом по его потерянному, отсутствующему виду. Внезапно это любимое лицо утрачивает всякое выражение, словно его стирает невидимая рука, и превращается в маску; застывшие черты по-прежнему прекрасны, но лишены жизни и тепла, словно высечены из мрамора.
Он принимается курить сигарету за сигаретой, забывая их гасить, и тлеющие окурки осыпают кругом землю, как лепестки.
Начинает оживленно и быстро говорить… ни о чем, хватаясь за любую тему, лишь бы унять боль.
Кажется, существует теория, что страдания облагораживают людей, делают их сильнее и, чтобы шагнуть вперед, мы должны пройти искус огнем.
Этого нам досталось с лихвой, как ни иронически звучат мои слова.
Оба мы узнали, что такое страх, и одиночество, и душевная мука.
Я думаю, в жизни каждого человека рано или поздно наступает испытание.
У всех нас есть собственный дьявол-мучитель, который ездит на нас верхом и с которым в конце концов мы вынуждены сразиться.
Своих дьяволов мы одолели, во всяком случае, так мы полагаем.
Дьяволы больше на нас не ездят.
Мы выиграли битву, хотя и покрылись шрамами от ран.
Его предчувствие, что нас ждет несчастье, было верным с самого начала, и как плохая актриса в слабой пьесе, я могу велеречиво возгласить, что мы заплатили за свою свободу.
Но с меня хватит мелодрам в этой жизни, и я охотно отдала бы свои пять чувств, если бы это помогло сохранить теперешние покой и защищенность.
Счастье не приз, который получаешь в награду, это свойство мышления, состояние души.
Конечно, у нас бывают порой минуты уныния и грусти, но бывают и другие минуты, когда время, неподвластное часам, незаметно течет вперед и переходит в вечность, и, поймав его улыбку, я знаю, что мы — вместе, что мы шагаем в лад, между нами нет расхождения в мыслях или взглядах, которые могли бы нас разъединить.
У нас нет больше друг от друга секретов.
Мы делимся всем.
Не спорю, наш скромный отель довольно уныл, кормят здесь неважно, один день похож на другой, и все же мы не хотели бы жить иначе.
В больших отелях встречалось бы слишком много людей, которые его знают.
Мы оба неприхотливы, а если нам и бывает скучно… что ж, скука — хорошее лекарство от страха.
Мы привыкли к нашей монотонной жизни, и я… я научилась прекрасно читать вслух.
Он проявляет нетерпение лишь тогда, когда задерживается почтальон, — значит, пройдет еще день, пока прибудет почта из Англии.
Мы пробовали пользоваться приемником, но треск действует ему на нервы, и мы предпочитаем подождать, но зато уж получить удовольствие: результаты крикетного матча, сыгранного недели назад, так много теперь для нас значат.
Соревнования по крикету между Англией и Австралией, спасавшие нас от тоски, встречи по боксу, даже турниры бильярдистов!
Финальные игры между спортивными командами закрытых школ, собачьи гонки, диковинные состязания в отдаленных графствах — все это льет воду на нашу мельницу, мы все перемелем.
Иногда мне попадается старый экземпляр «Филда», и я переношусь с этого малопримечательного островка в настоящую английскую весну.
Я читаю о ручьях меж меловых берегов, о поденках, о щавеле, растущем на зеленых лугах, о грачах, кружащих над деревьями, в точности как в Мэндерли.
От захватанных, рваных страниц журнала до меня доносится запах сырой земли, кислый привкус торфа с сухих болот, я ощущаю под пальцами набухший от воды мох, с белеющими там и сям пятнами помета цапли.
Однажды мне попалась в «Филде» статья о диких голубях, и, когда я читала вслух, мне чудилось, будто я снова в Мэндерли, в самой глубине парка, и голуби порхают у меня над головой.
Я слышала их тихое самодовольное воркование, навевающее умиротворенность и прохладу в жаркие летние послеполуденные часы.
Ничто не нарушало их покоя, пока не появлялся Джеспер; опустив мокрый нос к земле, он бежал вприпрыжку по подлеску, разыскивая меня. Словно старые дамы, застигнутые во время омоновения, голуби суетливо вспархивали из своих убежищ, бестолково носились взад и вперед, шумно хлопая крыльями, и улетали от нас над верхушками деревьев. Вот их уже не видно и не слышно.
Когда они исчезали, наступала иная тишина, и я, встревоженная, не зная сама чем, вдруг замечала, что с шуршащих под ногами листьев исчез солнечный узор, ветки деревьев потемнели, тени удлинились; вспоминала, что к чаю меня ждет свежая малина.
Я поднималась с куртинки папоротника, стряхивала с юбки лоскутки прошлогодних листьев и, подозвав свистом Джеспера, направлялась к дому, презирая себя за торопливую поступь, за брошенный назад быстрый взгляд.
Ну, не странно ли, что какая-то статья о диких голубях так живо вызвала в памяти прошлое, что я стала спотыкаться на каждой строке.
Внезапно я и совсем замолчала — я увидела, как посерело его лицо, — и принялась перелистывать страницы, пока не нашла краткого отчета о крикете, очень делового и скучного: команда Мидлсекса успешно отбивала мячи от своих ворот в «Овале»,[1] набирая все большее количество перебежек.
Как я благословляла эти невозмутимые фигуры в спортивных костюмах! Через несколько минут его лицо расслабилось, на щеки вернулся румянец, и он со здоровым раздражением принялся высмеивать подачу мячей серрейской команды.