Я просто не в силах была так сразу разговаривать с портье.
Я пошла в ванную комнату, заперла дверь и села на пробковый мат, спрятав голову в руки.
Вот наконец он грянул — наш отъезд.
Все кончено.
Завтра вечером я буду в поезде, в спальном вагоне, держа, как горничная, шкатулку с драгоценностями и плед, а напротив меня будет сидеть миссис Ван-Хоппер в этой ее чудовищной новой шляпе с пером, еще более приземистая и квадратная в меховой шубе.
Мы будем умываться и чистить зубы в душном тесном туалете с дребезжащими дверьми, забрызганным умывальником, серым полотенцем, мылом, к которому прилип волосок, полупустым графином и неизменной надписью на стене:
«Sous le lavabo se trouve une vase»,[11] — и перестук колес, каждый рывок и толчок гудящего поезда будет говорить мне о том, что все больше миль отделяют меня от него, а он сидит один в ресторане за нашим столиком, читает книгу и не вспоминает обо мне — ему все равно…
Я попрощаюсь с ним перед отъездом, скорее всего в гостиной.
Наспех, украдкой, из-за миссис Ван-Хоппер. Пауза… улыбка… что-нибудь вроде:
«Да, конечно, пожалуйста, пишите», — и:
«Я так и не успела вас как следует поблагодарить за вашу доброту», — и:
«Вы перешлете мне снимки?» —
«По какому адресу?» —
«Я вам сообщу…» И он небрежно закурит сигарету, попросив спичку у проходящего официанта, а я буду думать:
«Еще четыре с половиной минуты, и больше я его никогда не увижу».
И, потому что я уезжаю, потому что все кончилось, нам внезапно нечего будет сказать друг другу, мы станем незнакомцами, встретившимися в последний и единственный раз, а моя душа будет громко, мучительно кричать:
«Я так вас люблю.
Я ужасно несчастна.
Со мной еще такого не было и никогда не будет».
На лице у меня застынет натянутая, подобающая случаю улыбка, мой голос произнесет:
«Посмотрите на этого забавного старичка вон там. Интересно, кто это, он, должно быть, недавно приехал».
И мы потратим последние драгоценные мгновения, подсмеиваясь над чужаком, потому что сами станем чужими друг другу.
«Надеюсь, снимки получатся хорошие», — повторяю я в отчаянии свои слова, а он:
«Да, фотография площади должна быть удачной, было как раз подходящее освещение».
Мы уже обсуждали это раньше и пришли к одному мнению, и даже если бы у него ничего не вышло, кроме туманных темных отпечатков, мне было бы все равно, потому что настала последняя секунда, мы подошли к завершающему «прощай».
— Что ж, — моя ужасная улыбка еще шире расплывется по лицу, — еще раз огромное вам спасибо. Все было потрясно… — слово, которое я никогда раньше не употребляла.
«Потрясно» — что это значит?
Бог ведает, мне было все равно: слово, которое девочки в школе говорят, например, о хоккее, на редкость неподходящее слово для этих недель жгучей муки и жгучего восторга.
А затем откроются дверцы лифта и выпустят миссис Ван-Хоппер, и я перейду гостиную, чтобы ее встретить, а он скроется в углу и возьмет газету.
Все это я представляла в уме, сидя в нелепой позе на полу в ванной комнате, — и нашу поездку, и прибытие в Нью-Йорк.
Пронзительный голос Элен, более тощий вариант матери, и ее ужасный ребенок Нелли.
Юноши из колледжей, с которыми станет знакомить меня миссис Ван-Хоппер, молодые банковские служащие подходящего для меня «круга».
«Встретимся в среду вечером, ладно?» —
«Ты любишь джаз?»
Курносые юнцы с лоснящимися лицами.
Необходимость быть вежливой.
И — одно желание: остаться наедине со своими мыслями так, как сейчас, запершись в ванной…
Стук в дверь.
— Что вы там делаете?
— Все в порядке… простите. Я выхожу. Я открыла и закрыла воду, потопталась в ванной, словно вешала на вешалку полотенце.
Она с любопытством взглянула на меня, когда я открыла дверь.
— Вы пробыли здесь целую вечность.
Сегодня нет времени мечтать, это слишком большая роскошь, у нас полно дел.
Он, конечно, вернется в Мэндерли через несколько недель. Я в этом не сомневалась.
В холле его будет ждать целая гора писем, среди них мое, нацарапанное на пароходе.
Вымученное письмо, где я буду стараться его позабавить, описывая плывущих вместе со мной пассажиров.
Оно заваляется среди промокательной бумаги, и он ответит на него много недель спустя, как-нибудь воскресным утром, наспех, перед ленчем, наткнувшись на него, когда будет просматривать неоплаченные счета.
И на этом все.
Вплоть до Рождества, когда — окончательное унижение — я получу поздравительную открытку.
Возможно, с видом Мэндерли на заснеженном фоне.