Печатный текст:
«Счастливого Рождества и успехов в новом году. От Максимилиана де Уинтера».
Золотыми буквами.
Из любезности он перечеркнет напечатанное имя и напишет чернилами внизу: «От Максима», — бросит подачку, — а если останется место, добавит:
«Надеюсь, вам нравится Нью-Йорк».
Заклеит конверт, прилепит марку и кинет письмо в общую груду из сотни других.
— Очень жаль, что завтра уезжаете, — сказал портье, не выпуская из рук телефонной трубки. — На следующей неделе начнутся гастроли балета.
Миссис Ван-Хоппер об этом знает?
Я силком вернула себя от Рождества в Мэндерли к реальной жизни и билетам в спальный вагон.
Миссис Ван-Хоппер впервые завтракала в ресторане, после инфлюэнцы, и, когда я следовала за ней в зал, у меня сосало под ложечкой.
Он уехал на весь день в Канн, это я знала, он накануне меня об этом предупредил; но вдруг официант нечаянно спросит:
«Мадемуазель будет сегодня обедать с мсье, как всегда?»
Всякий раз, как он приближался к столику, мне делалось дурно от страха, но он ничего не сказал.
Весь день я укладывала вещи, а вечером пришли ее друзья прощаться.
Мы поужинали в номере, и миссис Ван-Хоппер уже легла.
Его я все еще не видела.
Около половины десятого я спустилась в гостиную под предлогом, что мне нужны бирки для чемоданов, но его там не было.
Мерзкий портье улыбнулся, увидев меня.
— Если вы ищете мистера Уинтера, то он звонил из Канна, что вернется не раньше полуночи.
— Мне нужен пакет багажных бирок, — сказала я, но по глазам портье увидела, что не обманула его.
Значит, нашего последнего вечера тоже не будет.
Часы, которых я так ждала целый день, придется провести одной, в моей собственной спальне, глядя на дешевый чемодан и туго набитый портплед.
Возможно, это и к лучшему, я была бы плохой собеседницей, и он, возможно, все прочитал бы у меня на лице.
Я знаю, что плакала той ночью, плакала горькими слезами юности, которых у меня больше нет.
После двадцати лет мы уже не плачем так, зарывшись лицом в подушку.
Биение пульса в висках, распухшие глаза, судорожный комок в горле.
Отчаянные попытки утром скрыть следы этих слез, губка с холодной водой, примочки, одеколон, вороватый мазок пуховкой, говорящий сам за себя.
И панический страх, как бы опять не заплакать, когда набухают влагой глаза и неотвратимое дрожание век вот-вот приведет к катастрофе.
Помню, как я распахнула окно и высунулась наружу, надеясь, что свежий утренний воздух смоет предательскую красноту под пудрой. Никогда еще солнце не светило так ярко, никогда день не обещал быть таким хорошим.
Монте-Карло неожиданно преисполнился доброты и очарования, единственное место на свете, в котором была неподдельность.
Я любила его.
Меня захлестывала нежность.
Я хотела бы жить здесь всю жизнь.
А я сегодня уезжаю.
В последний раз причесываюсь перед этим зеркалом, в последний раз чищу зубы над этим тазом.
Никогда больше не буду я спать на этой кровати.
Никогда не погашу здесь свет… Хорошенькая картинка — брожу в халате по комнате и распускаю нюни из-за самого обычного гостиничного номера.
— Вы, надеюсь, не простудились? — спросила миссис Ван-Хоппер за завтраком.
— Нет, — сказала я.
— Не думаю, — хватаюсь за соломинку, ведь простуда сможет послужить объяснением, если у меня будут чересчур красные глаза.
— Терпеть не могу сидеть на месте, когда все уложено, — проворчала она. — Надо было нам взять билеты на более ранний поезд.
Мы бы достали их, если бы постарались, и смогли бы дольше пробыть в Париже.
Пошлите Элен телеграмму, чтобы она нас не встречала, устроила другую randez-vous.[12] Интересно… — Она взглянула на часы.
— Пожалуй, еще не поздно заменить билеты.
Во всяком случае стоит попытаться.
Спуститесь-ка вниз, в контору, узнайте…
— Хорошо, — сказала я, марионетка в ее руках, и, пойдя к себе в комнату, скинула халат, застегнула неизменную юбку и натянула через голову вязаный джемпер.
Мое равнодушие к миссис Ван-Хоппер перешло в ненависть.
Значит, это конец, у меня отнято даже утро.
Не будет последнего получаса на террасе, возможно, не будет даже десяти минут, чтобы попрощаться с ним.