Я взглянула на часы.
— У меня уже не осталось времени.
В эту самую минуту мне следует быть в конторе, менять бронированные места.
— Забудь об этом, — сказал он. — Нам надо поговорить.
Мы прошли по коридору, и он вызвал лифт.
Он не понимает, думала я, что ранний поезд отправляется через полтора часа.
Через минуту миссис Ван-Хоппер позвонит в контору и спросит, там ли я.
Мы спустились в лифте, по-прежнему молча, так же молча вышли на террасу, где были накрыты к завтраку столики.
— Что ты будешь есть? — спросил он.
— Я уже завтракала, — ответила я, — да у меня и осталось всего три минуты.
— Принесите мне кофе, крутое яйцо, тост, апельсиновый джем и мандарин, — сказал он официанту.
Он вынул пилочку из кармана и стал подтачивать ногти.
— Значит, миссис Ван-Хоппер надоел Монте-Карло, — сказал он, — и она хочет вернуться домой.
Я тоже.
Она в Нью-Йорк, я — в Мэндерли.
Какое из этих мест предпочитаешь ты?
Выбирай.
— Не шутите такими вещами, это нечестно, — сказала я. — И вообще, мне надо прощаться с вами и пойти заняться билетами.
— Если ты думаешь, что я один из тех людей, которые любят острить за завтраком, ты ошибаешься, — сказал он.
— У меня по утрам всегда плохое настроение.
Повторяю, выбор за тобой.
Или ты едешь в Америку с миссис Ван-Хоппер, или домой, в Мэндерли, со мной.
— Вы хотите сказать, что вам нужна секретарша или что-то в этом роде?
— Нет, я предлагаю тебе выйти за меня замуж, дурочка.
Подошел официант с завтраком, и я сидела, сложив руки на коленях, пока он ставил на стол кофейник и кувшинчик с молоком.
— Вы не понимаете, — сказала я, когда он ушел, — я не из тех девушек, на которых женятся.
— Какого черта! Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, положив ложку, и уставился на меня.
Я смотрела, как на джем садится муха, и он нетерпеливо сгоняет ее.
— Не знаю, — медленно проговорила я, — я не уверена, что смогу это объяснить.
Прежде всего, я не принадлежу к вашему кругу.
— А какой это «мой круг»?
— Ну… Мэндерли.
Вы знаете, что я имею в виду.
Он снова взял ложку и положил себе джема.
— Ты почти так же невежественна, как миссис Ван-Хоппер, и в точности так же глупа.
Что ты знаешь о Мэндерли?
Мне, и только мне судить о том, подойдешь ты к нему или нет.
Ты думаешь, что я сделал тебе предложение под влиянием минуты, да?
Потому что тебе не хочется ехать в Нью-Йорк?
Ты думаешь, я прошу тебя выйти за меня замуж по той же причине, по которой, как ты полагаешь, катал тебя на машине, да, и пригласил на обед в тот, первый, вечер?
Из доброты.
Так?
— Да, — сказала я.
— Когда-нибудь, — сказал он, толстым слоем намазывая джем на тост, — ты поймешь, что человеколюбие не входит в число моих добродетелей.
Сейчас, я думаю, ты вообще ничего не понимаешь.
Ты не ответила на мой вопрос.
Ты выйдешь за меня замуж?
Вряд ли мысль о такой возможности посещала меня даже в самых безудержных мечтах.
Однажды, когда мы ехали с ним миля за милей, не обмениваясь ни словом, я стала сочинять про себя бессвязную историю о том, как он очень серьезно заболел, кажется, горячкой, и послал за мной, и я за ним ухаживала.
Я только дошла до того места в той истории, когда смачивала ему виски одеколоном, как мы вернулись в отель, и на этом все кончилось.