А еще как-то раз я вообразила, будто живу в сторожке у ворот Мэндерли, и он иногда заходит ко мне в гости и сидит перед очагом.
Этот неожиданный разговор о браке озадачил меня, даже несколько, я думаю, напугал.
Словно тебе сделал предложение король.
В этом было что-то неестественное.
А он продолжал есть джем, словно все так и должно быть.
В книгах мужчины становились при этом перед женщинами на колени, и в окно светила луна.
Не за завтраком. Не так.
— Похоже, что мое предложение не очень пришлось тебе по вкусу, — сказал он.
— Сожалею.
Мне казалось, ты любишь меня.
Хороший щелчок по моему тщеславию.
— Я правда люблю вас.
Я люблю вас ужасно.
Вы сделали меня очень несчастной, и я проплакала всю ночь, потому что я думала, я больше вас никогда не увижу.
Помню, когда я сказала это, он рассмеялся и протянул ко мне руку через стол.
— Благослови тебя Боже за твои слова, — сказал он. — Когда-нибудь, когда ты достигнешь тридцати шести лет — величественного возраста, который, как ты сказала, является пределом твоих мечтаний, — я припомню тебе об этой минуте.
И ты мне не поверишь.
Как жаль, что ты не можешь не взрослеть.
Мне уже было стыдно, и я сердилась на него за его смех.
Значит, женщины не признаются мужчинам в таких вещах.
Мне надо было еще многому учиться.
— Выходит, решено, да? — сказал он, продолжая расправляться с тостом и джемом. — Вместо того, чтобы быть компаньонкой миссис Ван-Хоппер, будешь компаньонкой мне, и обязанности твои останутся почти те же… Я тоже люблю новые книги из библиотеки и цветы в гостиной… и безик после обеда.
Разница лишь в том, что я употребляю не английскую соль, а крушину, и тебе придется следить, чтобы у меня всегда был хороший запас моей любимой зубной пасты.
Я барабанила пальцем по столу, я ничего не понимала, ни его, ни себя.
Он все еще смеется надо мной? Это шутка?
Он поднял глаза и увидел тревогу у меня на лице.
— Я безобразно веду себя, да? — сказал он. — Разве так делают предложения?!
Мы должны были бы сидеть в оранжерее, ты — в белом платье с розой в руке, а издалека доносились бы звуки вальса.
На скрипке. И я должен был бы страстно объясняться тебе в любви позади пальмы.
Ты так все это себе представляешь? Тогда бы ты почувствовала, что получила все сполна.
Бедная девочка. Просто стыд и срам.
Ну, неважно, я увезу тебя на медовый месяц в Венецию, и мы будем держаться за руки в гондоле.
Но мы не останемся там надолго, потому что я хочу показать тебе Мэндерли.
Он хочет показать мне Мэндерли… И внезапно я осознала, что это действительно произойдет, я стану его женой, мы будем гулять вместе в саду, пройдем по тропинке к морю, к усеянному галькой берегу.
Я уже видела, как стою после завтрака на ступенях, глядя, какая погода, кидая крошки птицам, а позднее, в шляпе с большими полями, с длинными ножницами в руках выхожу в сад и срезаю цветы для дома.
Теперь я знала, почему купила в детстве ту открытку. Это было предчувствие, неведомый мне самой шаг в будущее.
Он хочет показать мне Мэндерли… Воображение мое разыгралось, передо мной одна за другой замелькали картины, возникли какие-то фигуры… и все это время он ел мандарин, не спуская с меня глаз и подкладывая мне время от времени дольку.
Вот мы в толпе людей, и он произносит:
«Вы, кажется, еще не знакомы с моей женой».
Миссис де Уинтер.
Я буду миссис де Уинтер.
Я подумала, как это будет звучать, как будет выглядеть подпись на чеках торговцам и на письмах с приглашением к обеду.
Я слышала, как говорю по телефону:
«Почему бы вам не приехать в Мэндерли в конце следующей недели?»
Люди, всегда масса людей.
«О, она просто обворожительна. Вы должны с ней познакомиться…» Это обо мне — шепоток, пробегающий в толпе, и я отворачиваюсь, делая вид, что ничего не слышала.
Прогулка в домик привратника, в руке корзинка с виноградом и персиками для его прихворнувшей престарелой матушки.
Ее руки протянуты ко мне:
«Благослови вас господь, мадам, вы так добры», — и я в ответ:
«Присылайте к нам за всем, что вам может понадобиться».