Ну, у них там всегда наоборот.
Нет, здесь, у нас, хорошей погоде конец.
К утру на побережье будет дуть вовсю.
Его жена принесла нам чаю.
Он припахивал дымком, он был горячий.
Я жадно выпила его, поблагодарив ее в душе.
Максим уже посматривал на часы.
— Нам надо ехать, — сказал он.
— Без десяти двенадцать.
Я с неохотой покинула гостеприимный кров гаража.
В лицо пахнуло холодным ветром.
По небу стремительно катились звезды.
На них набегали редкие облака.
— Да, — сказал механик, — лето кончилось.
Мы забрались обратно в машину.
Я опять прикорнула на заднем сиденье, укрывшись пледом.
Машина тронулась.
Я закрыла глаза.
Передо мной появился безногий старик на деревяшке. Он крутил шарманку, и мелодия
«Роз Пикардии» зазвучала у меня в ушах не в такт покачиванию машины.
Фрис и Роберт внесли в библиотеку чайный столик.
Жена привратника кивнула мне головой и позвала сына в сторожку.
Я видела модели парусников в домике у бухты и густую пыль на них.
Видела паутину между крошечными мачтами.
Слышала стук дождя по крыше и шум волн на берегу.
Я хотела попасть в Счастливую Долину и не могла ее найти.
Вокруг был лес, один лес, Счастливая Долина исчезла.
Только темные деревья и молодой папоротник.
Ухали совы.
Блестели в лунном свете окна Мэндерли.
Сад зарос крапивой — в десять, в двадцать футов высотой.
— Максим!
— Закричала я.
— Максим!
— Да? — сказал он.
— Все в порядке. Я здесь.
— Мне приснился сон, — сказала я.
— Сон.
— Какой? — сказал он.
— Не знаю.
Не знаю.
И я снова погрузилась в тревожные глубины забытья.
Я писала письма в кабинете.
Я рассылала приглашения.
Я писала их собственной рукой толстым пером и черными чернилами.
Но когда я посмотрела на бумагу, я увидела не свой мелкий квадратный почерк, нет — буквы были узкие, косые, с причудливым острым росчерком.
Я взяла карточки с бювара и спрятала их.
Встала и подошла к зеркалу.
На меня глядело оттуда чужое лицо.
Очень бледное, очень красивое, в ореоле темных волос. Лицо в зеркале глядело прямо на меня.