Коротко и определенно, очень оригинально.
Оригинальное предложение куда интереснее.
Более искреннее.
Не так, как у других людей.
Не так, как у мальчишек, которые болтают чепуху, половине которой они, возможно, сами не верят.
Не так бессвязно, не так страстно, как молодые, без клятв в том, что невозможно.
Не так, как он объяснялся в первый раз, объяснялся Ребекке. Я не должна об этом думать.
Отогнать это прочь.
Запретная мысль, мне подсказали ее демоны.
Отойди от меня, сатана.
Я не должна об этом думать, не должна, не должна, не должна… Он меня любит, он хочет показать мне Мэндерли.
Кончат они когда-нибудь разговаривать? Позовут меня, наконец, в комнату?
Книга стихов лежала возле кровати.
Он забыл, что дал мне ее почитать.
Значит, она не так уж ему дорога.
«Ну же, — шепнул демон, — открой ее на титульном листе, ведь тебе именно этого хочется.
Открой».
Глупости, сказала я, я просто хочу положить книгу вместе с остальными вещами.
Я зевнула, словно нехотя подошла к ночному столику.
Взяла книгу… Я запуталась ногой в шнуре от настольной лампы, споткнулась, и книга полетела на пол.
Открылась на титульном листе.
«Максу от Ребекки».
Она умерла, нельзя плохо думать о мертвых.
Они мирно спят в своих могилах, ветер колышет над ними траву.
Но какой живой была надпись, сколько в ней силы!
Эти странные косые буквы.
Чернильная клякса.
Сделанная вчера.
Казалось, книга надписана только вчера.
Я вынула из несессера ножнички для ногтей и, поглядывая через плечо, как преступница, отрезала титульный лист.
Я отрезала его целиком.
Не осталось никаких краев, и теперь, без этой страницы, книга выглядела белой и чистой.
Новая книга, которой не касалась ничья рука.
Я разорвала страницу на мелкие кусочки и выбросила их в мусорную корзинку.
Затем снова села на подоконник.
Но я продолжала думать об этих лоскутках бумаги и через минуту не выдержала, встала и заглянула в корзинку опять.
Даже сейчас чернила четко выделялись на обрывках, буквы были целы.
Я взяла спички и подожгла бумагу.
Как красиво было пламя, обрывки потемнели, закрутились по краям — косой почерк больше было не разобрать — и развеялись серым пеплом.
Последним исчезло заглавное «Р», оно корчилось в огне, на какой-то миг выгнулось наружу, сделавшись еще больше, чем прежде, затем тоже сморщилось, пламя уничтожило его.
Даже пепла не осталось, просто перистая пыль… Я пошла к тазу, вымыла руки.
Мне было лучше, гораздо лучше.
У меня было такое же ощущение чистоты и свежести, какое бывает, когда в самом начале нового года вешаешь на стену календарь.
Первое января.
Я чувствовала ту же бодрость, ту же радостную уверенность в себе.
Дверь открылась, он вошел в комнату.
— Все в порядке, — сказал он. — Сперва она онемела от изумления, но теперь начинает приходить в себя. Я спущусь в контору, позабочусь, чтобы она обязательно попала на ранний поезд.
На какой-то миг она заколебалась, я думаю, она надеялась выступить свидетельницей на бракосочетании, но я был тверд.
Пойди, поговори с ней.
Он ничего не сказал, как он рад, как он счастлив.