Максим подошел к окну и перевесился через подоконник.
— Я люблю розарий, — сказал он, — одно из моих первых воспоминаний, как я ковыляю за мамой на нетвердых ногах, а она срезает засохшие розы.
В этой комнате есть что-то мирное и веселое, и спокойное тоже.
Здесь и не догадаешься, что море всего в пяти минутах ходьбы от дома.
— Это самое сказала и миссис Дэнверс.
Он отошел от окна и принялся бесцельно бродить по комнате, трогал то одно, то другое, рассматривал картины, открывал шкафы, перебирал мои распакованные вещи.
— Ну как, поладила с мамашей Дэнверс? — внезапно сказал он.
Я отвернулась и снова принялась расчесывать волосы перед трельяжем.
— Она кажется чуть суховатой, — сказала я не сразу, — возможно, она думает, что я стану вмешиваться в то, как она ведет хозяйство.
— Не думаю, чтобы она против этого возражала.
Я подняла глаза и увидела, что он внимательно глядел на мое отражение, затем он отвернулся, снова подошел к окну и принялся тихо насвистывать, покачиваясь с носка на пятку.
— Не обращай на нее внимания, — сказал он, — она своеобразная личность во многих отношениях, и другой женщине с ней, вероятно, трудно ладить.
Ты не тревожься.
Если она станет слишком тебе досаждать, мы от нее избавимся.
Но она прекрасно знает свое дело и снимет с твоих плеч все заботы по дому.
Полагаю, что прислугу она держит в ежовых рукавицах.
Ну, со мной-то она знает свое место.
Я бы выгнал ее в три шеи, попробуй только она что-нибудь мне сказать.
— Я надеюсь, мы с ней поладим, когда она получше меня узнает, — быстро проговорила я. — В конце концов, только естественно, что поначалу она настроена против меня.
— Настроена против тебя?
С чего ты это взяла?
Что, черт побери, ты имеешь в виду?
Он обернулся ко мне, нахмурился, на его лице было странное полусердитое выражение.
Я не понимала, почему его так задели мои слова и пожалела о них.
— Я имею в виду, что экономке куда проще вести хозяйство холостого мужчины, — сказала я.
— Она, верно, привыкла делать все по-своему, возможно, боится, что я стану здесь командовать.
— Командовать, о Боже… — начал он, — если ты думаешь… — Тут он замолчал, подошел ко мне и поцеловал в макушку.
— Давай забудем о миссис Дэнверс, — сказал он, — боюсь, что она не очень меня интересует.
Пошли, я хоть немного покажу тебе Мэндерли.
В тот день я больше не видела миссис Дэнверс, и мы не говорили о ней.
Я чувствовала себя счастливее, выкинув ее из своих мыслей, когда мы бродили по нижним комнатам и рассматривали картины — рука Максима у меня на плечах, — я уже не казалась сама себе такой самозванкой. Я больше ощущала себя такой, какой хотела стать, такой, какой рисовала себя в мечтах, — законной обитательницей Мэндерли.
Мои шаги больше не звучали так глупо на каменных плитах холла, потому что подбитые гвоздями ботинки Максима производили гораздо больше шума, а мягкий топот четырех пар собачьих лап звучал музыкой в моих ушах.
Я обрадовалась, когда Максим, взглянув на стенные часы, сказал, что поздно переодеваться к обеду, — это был наш первый вечер в Мэндерли, мы только приехали и задержались, рассматривая картины, — это избавляло меня от Элис, ее вопросов, что я надену, и помощи при одевании, от чего я уже загодя чувствовала себя неловко, избавляло от долгого пути по парадной лестнице в холл, озябшей, с голыми плечами, в платье, которое мне отдала миссис Ван-Хоппер, потому что оно не налезало на ее дочь.
Я страшилась церемонного обеда в строгой столовой, а теперь, благодаря тому, что мы не переодевались — казалось бы, мелочь! — все было в порядке, мне было легко и свободно, так же, как в ресторанах, где мы обедали раньше.
Я чувствовала себя уютно в трикотажном платье. Я смеялась и болтала о вещах, которые мы видели во Франции и в Италии, мы даже разложили на столе снимки, а Фрис и лакей были безлики — официанты в ресторанах, — они не сверлили меня взглядом, как миссис Дэнверс.
После обеда мы перешли в библиотеку и вскоре там опустили шторы и подкинули в камин дрова. Было холодно для мая, и я с благодарностью ощущала ровное тепло, идущее от пылающих поленьев.
Для нас было внове сидеть вот так, вдвоем, после обеда; в Италии мы отправлялись бродить или ехали куда-нибудь на машине, заходили в маленькие кафе, стояли на мостах.
Максим, не задумываясь, подошел к креслу, стоявшему слева от камина, и протянул руку за газетой.
Подложил под голову одну из диванных подушек и закурил сигарету.
«Это вошло у него в обыкновение, — подумала я, — он всегда так делает, уже много лет подряд».
Он не глядел на меня, он продолжал читать газету, довольный, спокойный хозяин, вернувшийся домой к привычному ему образу жизни.
Я сидела, грустно задумавшись, подперев одной рукой подбородок, другой гладя шелковистые уши спаниеля; мне вдруг пришло в голову, что я не первая отдыхаю в этом кресле, кто-то сидел здесь до меня, оставляя отпечаток своего тела на этих подушках и на подлокотнике, о который опиралась моя рука.
Кто-то другой наливал кофе из этого серебряного кофейника, подносил чашку ко рту, наклонялся к собаке, как это сейчас делаю я.
Меня пронзила невольная дрожь, словно у меня за спиной открыли дверь и впустили струю холодного воздуха.
Я сидела в кресле Ребекки, я откинулась на ее подушку, и пес подошел ко мне и положил голову мне на колени, потому что это вошло у него в привычку и он помнил, что когда-то, в прошлом, она давала ему кусок сахара.
Глава VIII
Я, конечно, даже отдаленно не представляла себе, до чего упорядочена и распланирована жизнь в Мэндерли.
Я вспоминаю сейчас, оглядываясь назад, что в то первое утро Максим встал задолго до завтрака и уже успел написать письма, и когда я спустилась вниз, значительно позже девяти, подгоняемая громкими ударами гонга, оказалось, что он почти кончил — он чистил себе апельсин.
Максим взглянул на меня с улыбкой.
— Не расстраивайся, — сказал он, — тебе придется к этому привыкнуть.