«Дорогая миссис Ван-Хоппер», — начала я.
Я писала вымученные, корявые фразы, выражая надежду, что плавание прошло хорошо и дочь ее поправилась, а погода в Нью-Йорке хорошая, и тут, остановившись в поисках слов, впервые заметила, какой у меня неразборчивый и несформировавшийся почерк, без индивидуальности, без своего стиля, даже малокультурный, почерк посредственной ученицы, закончившей второсортную школу.
Глава IX
На подъездной аллее раздался шорох шин, я вскочила в панике и кинула взгляд на часы — ну конечно, это приехала Беатрис с мужем.
Было начало первого, они появились раньше, чем я ждала.
А Максим еще не вернулся.
Может быть, мне удастся спрятаться, выйти через окно в сад, а когда Фрис приведет их в кабинет, он скажет:
«Мадам, должно быть, вышла», — и никто этому не удивится, все сочтут это в порядке вещей.
Собаки вопросительно подняли на меня глаза, когда я подбежала к окну. Джеспер, виляя хвостом, потрусил следом.
Окно открывалось на террасу, за которой была травянистая лужайка, но только я собралась проскользнуть мимо рододендронов, как совсем рядом раздались голоса, и я вернулась обратно.
Они вошли в дом через сад, вероятно, Фрис сказал им, что я в кабинете.
Я быстро вышла в большую гостиную и кинулась к ближайшей двери слева.
Она вела в длинный каменный коридор, и я пустилась бежать по нему, прекрасно сознавая, что это глупо, презирая себя за этот внезапный нервный приступ, но я знала, что не могу без страха встретиться с этими людьми, во всяком случае, сейчас.
Коридор, по-видимому, шел в заднюю часть дома, и когда я завернула за угол и вышла к другой лестнице, я встретила служанку, которую не видела раньше, — возможно, это была судомойка, — с ведром и тряпкой в руках.
Она вытаращила на меня глаза, как на призрак, появление которого здесь никак не предполагалось.
«Доброе утро», — сказала я смущенно, направляясь к лестнице;
«Доброе утро, мадам», — ответила она, а ее круглые глаза с любопытством следили за тем, как я поднимаюсь по ступеням.
Я полагала, что лестница приведет меня к спальням в восточном крыле и я найду свою комнату и посижу там немного, пока не подойдет время ленча и мне волей-неволей придется спуститься вниз.
Я, должно быть, заблудилась, так как, войдя в дверь на верхней площадке лестницы, я попала в незнакомый мне коридор, чем-то похожий на коридор в западном крыле, но шире и темнее — из-за темных панелей на стенах.
Я приостановилась, затем свернула налево и вышла к просторной площадке другой лестницы.
Кругом было темно и тихо.
Вокруг ни души.
Если утром здесь и были горничные, они давно закончили свою работу и спустились вниз.
Здесь не осталось никаких следов их присутствия, не пахло пылью от подметания ковров, и, стоя там в раздумье, в какую сторону мне повернуть, я подумала, что в безмолвии этом есть что-то не совсем обычное, что-то гнетущее, как в пустом доме, покинутом хозяевами навсегда.
Я наугад открыла одну из дверей и оказалась в кромешной тьме, через закрытые ставни не проникал ни один луч света, лишь в центре комнаты смутно виднелись очертания мебели, закутанной в белые чехлы.
Воздух был спертый и затхлый, как бывает в нежилых помещениях, где все украшения собраны в кучу на кровати и прикрыты простыней.
Вполне возможно, что здесь не раздвигали занавесей с прошлого лета, и, если подойти к окну и, отодвинув их в стороны, открыть скрипучие ставни, оттуда упадет мертвая бабочка, томившаяся здесь в заточении многие месяцы, и ляжет рядом с потерянной булавкой и сухим листком, который был занесен ветром еще до того, как закрыли окна.
Я тихонько вышла из комнаты и пошла неуверенно по коридору, по обеим сторонам которого темнели закрытые двери, пока, наконец, не подошла к небольшой нише в наружной стене с широким окном, откуда падал свет.
Я поглядела наружу. Подо мной простирались уходящие к морю травянистые лужайки, а за ними само море, ярко-зеленое, с белыми гребешками, взбитыми западным ветром, стремительно и плавно несущимися вдаль.
Море было ближе, чем я представляла, куда ближе; оно начиналось у купы деревьев за последней лужайкой — какие-нибудь пять минут ходьбы, и если бы я прислушалась сейчас, приложив ухо к окну, я услышала бы, как на берегу бухточки, невидимой мне, разбиваются буруны.
Я догадалась, что обошла дом кругом и теперь стою в коридоре западного крыла.
Да, миссис Дэнверс была права, отсюда хорошо слышно море.
Можно было представить, как зимой оно подкрадывается к зеленым лужайкам и угрожает самому дому; даже сейчас из-за сильного ветра на стеклах лежал туман, словно кто-то дохнул на них снаружи.
Пропитанный солью туман, поднявшийся с моря.
На солнце вдруг набежало облачко, и море сразу изменило цвет, стало черным, безжалостным и жестоким, совсем не похожим на веселое, сверкающее белыми гребешками море, каким оно предстало передо мной сначала.
Я обрадовалась, сама не знаю почему, что мои комнаты в восточном крыле.
Пожалуй, розарий милее мне, чем шум моря.
Я вернулась к лестничной площадке и только собралась спускаться, положив одну руку на перила, как за моей спиной открылась дверь и вышла миссис Дэнверс.
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, и я не могла с уверенностью сказать, что отражается в ее глазах — гнев или любопытство, потому что стоило ей меня увидеть, как ее лицо превратилось в маску.
Хотя она ничего не спросила, я чувствовала себя виноватой, мне было стыдно, словно я вторглась в чужие владения и была поймана с поличным, я ощущала, как предательская краска заливает мне лицо.
— Я заблудилась, — сказала я.
— Я искала свою спальню.
— Вы попали в противоположную часть дома, — сказала она. — Это западное крыло.
— Да, я знаю.
— Вы заходили в какую-нибудь комнату? — спросила она.
— Нет, — сказала я.
— Нет, только открыла дверь, но внутрь не зашла.
Там темно, и все покрыто чехлами.
Мне очень неприятно.
Я не хотела ничего здесь нарушать.