Пес оглянулся, завилял хвостом, глядя на нас, но не тронулся с места.
— Почему он хочет идти туда? — спросила я.
— Верно, потому, что привык, — коротко ответил Максим. — Та тропинка ведет к бухточке, где мы держали яхту.
Пошли, пошли, дружище.
Мы свернули на левую тропинку, ничего больше не сказав, и, когда я вскоре оглянулась, я увидела, что Джеспер бежит следом.
— Эта тропинка идет к той долине, о которой я тебе говорил, — сказал Максим, — где так чудесно пахнут азалии.
Не обращай внимания на дождь, запах станет еще слышнее.
Он уже пришел в себя, стал веселым и оживленным, тем Максимом, которого я знала и любила. Он принялся говорить о Фрэнке Кроли, о том, какой он славный малый, какой прекрасный и надежный работник, а как он предан Мэндерли!
«Так-то лучше, — подумала я. — Так было в Италии». И я улыбнулась ему, сжимая его руку, с облегчением видя, что с его лица сошло это странное напряженное выражение, и в то время как я говорила:
«Да», и
«Правда?», и
«Подумать только, милый!» — мои мысли вновь и вновь возвращались к Беатрис; я не понимала, почему ее присутствие так взбудоражило Максима, до такой степени выбило из колеи; что она сделала? Я думала также о том, что она сказала мне о его характере, о том, как бывает страшно, когда изредка — раза два в год — он выходит из себя.
Конечно, она должна хорошо его знать, она его сестра.
Но я не могла с ней согласиться, я иначе представляла Максима.
Он мог быть хмурым, упрямым, порой раздраженным, но неистовый, необузданный — как говорила Беатрис — нет!
Возможно, она преувеличивала, люди часто ошибаются в оценке своих близких.
— Стоп! — внезапно сказал Максим. — Гляди!
Мы стояли на склоне поросшего лесом холма; тропинка, извиваясь вдоль журчащего ручья, убегала вниз, в долину.
Здесь не было темных деревьев и густого подлеска, по обе стороны тропинки росли азалии и рододендроны, не кроваво-красные великаны, как у подъездной аллеи, а розовые, белые и золотистые; воплощение изящества и красоты, они склоняли свои прелестные нежные головки под ласковым летним дождем.
Воздух был напоен их запахом, душистым и опьяняющим, мне казалось, будто этот аромат — самое их существо — смешивается с быстрыми водами ручья, пронизывает падающий дождь и влажный густой мох под ногами.
Не слышно было ничего, кроме журчания струй и тихого шелеста дождя.
Когда Максим заговорил, голос его тоже звучал мягко и тихо, словно он приглушил его, не желая нарушать тишину.
— Мы называем это место Счастливая Долина, — сказал он.
Мы стояли недвижно, безмолвно, глядя в чистые бледные лица ближайших к нам цветов; Максим нагнулся, поднял с земли упавший лепесток и протянул его мне.
Он был раздавлен и смят, края уже покоричневели и закрутились внутрь, но когда я растерла его на ладони, до меня донесся запах, душистый и крепкий, такой живой, как куст, с которого упал цветок.
А затем запели птицы.
Начал дрозд: его песня, чистая и прохладная, поднялась над журчащим ручьем; через минуту из леса за нами раздался ответ его подруги. Вскоре беззвучный ранее воздух вибрировал от птичьих голосов, они сопровождали нас, пока мы спускались в долину, и аромат белых лепестков сочился нам вслед.
Сердце у меня громко билось, мне казалось, я попала в волшебную страну.
Я не представляла, что существует такая красота.
Небо, хмурое, затянутое тучами, такое непохожее на послеполуденное, и ровный, не прекращающийся дождь не мешали мирному покою долины; дождь и ручей сливали свои звуки, и мелодичная песня дрозда звучала в сыром воздухе в гармонии с тем и другим.
По пути я задевала мокрые головки азалий, так густо они росли по обеим сторонам тропинки.
С напоенных водой лепестков падали капли мне на руки.
Лепестки лежали и под ногами, коричневые, разбухшие, но все еще пахучие; тянуло и еще каким-то более застарелым пряным запахом, запахом глубокого мха и горькой земли, стеблей папоротника и невидимых нам узловатых корней деревьев.
Я держала Максима за руку и молчала.
Я была во власти чар Счастливой Долины.
Наконец-то я попала в самое сердце Мэндерли, того Мэндерли, который я узнаю и полюблю.
Позабыт был путь сюда, черный густой лес, кричащие рододендроны, сладострастные и гордые, позабыт огромный дом, безмолвие холла, где блуждало эхо, тревожная тишина западного крыла, закутанного в чехлы.
Там я была самозванкой, вторгающейся в чужие владения, бродящей по комнатам, которые не знают меня, сидящей в кресле за столом, который мне не принадлежит.
Здесь все было иначе.
Для Счастливой Долины не существует людей, нарушающих право владения.
Мы достигли конца тропинки; здесь цветущие ветви образовали арку над головой.
Мы наклонились, прошли под ней, и, когда я вновь выпрямилась, смахивая с волос капли дождя, я увидела, что долина осталась позади, позади остались азалии и деревья, и — в точности, как много недель назад в Монте-Карло описывал мне это Максим, — мы стоим у небольшой узкой бухты, под ногами хрустит белая галька, на берег с шумом накатывается прибой.
Максим улыбается мне с высоты своего роста, глядя на мое изумленное лицо.
— Настоящий сюрприз, правда? — сказал он. — Этого никак не ждешь.
Контраст так внезапен, что причиняет чуть ли не физическую боль.
Он поднял камень, швырнул его через пляж в воду.
— Принеси его, старина! — крикнул он Джесперу. Пес стремглав кинулся вдогонку за камнем; его длинные черные уши хлопали на ветру.
Волшебство исчезло, чары рассеялись.
Мы снова стали смертными, двумя людьми, играющими на морском берегу.
Мы кидали камушки Джесперу, подойдя к кромке воды, бросали «блинчики», а затем стали вылавливать плавник.