Я знаю, что ты не хотел, вот и все.
Я видела это по твоему лицу.
— Что видела по лицу?
— Я уже сказала тебе.
Видела, что ты не хочешь туда идти.
Ох, давай прекратим этот разговор.
Мне до смерти он надоел.
— Все женщины так говорят, когда им нечего больше сказать.
Хорошо, я не хотел идти на этот пляж, Ты довольна?
Я никогда не хожу в это проклятое место, к этому проклятому дому.
И если бы ты помнила то, что помню я, ты бы тоже не захотела туда ходить или говорить об этом, и даже думать.
Ну, как тебе это — по вкусу? Попробуй переварить.
Он побледнел, в глазах появилось то же затравленное, потерянное выражение, которое поразило меня при нашей первой встрече.
Я протянула руку и взяла его ладонь. Крепко сжала ее.
— Пожалуйста, Максим, пожалуйста, — взмолилась я.
— В чем дело? — грубо сказал он.
— Я не хочу, чтобы у тебя был такой вид, — сказала я.
— Мне это слишком больно.
Пожалуйста, Максим.
Давай забудем все, что мы наговорили.
Глупый, пустой спор.
Прости меня, любимый, прости меня.
Пожалуйста, пусть все будет хорошо.
— Нам надо было оставаться в Италии, — сказал он.
— Нам не надо было приезжать в Мэндерли.
О, господи, какой же я был дурак, что вернулся.
Он нетерпеливо отводил в стороны ветви деревьев, шагая еще быстрее, чем прежде, и мне приходилось бежать, чтобы не отстать от него; я задыхалась, ловила ртом воздух, к глазам подступали слезы, а тут еще бедняга Джеспер, которого я с трудом волокла за собой.
Наконец мы подошли к началу тропинки, и я увидела вторую, отходящую налево, в Счастливую Долину.
Значит, мы поднимались по той самой тропинке, по которой тогда, днем, захотел пойти Джеспер.
Теперь я поняла, почему он свернул на нее.
Она вела к той части берега, которую он знал лучше, она вела к лодочному домику.
Он привык ходить этим путем.
Мы вышли к лужайке и молча пошли к дому.
Лицо Максима было сурово, я ничего не могла по нему прочитать.
Он вошел в холл и, не глядя на меня, направился к библиотеке.
В холле был Фрис.
— Подавайте чай, — сказал Максим и закрыл дверь библиотеки.
Я с огромным трудом удерживалась от слез.
Фрис не должен видеть, что я плачу.
Он подумает, что мы ссорились, пойдет и скажет всем остальным слугам:
«Миссис де Уинтер плакала сейчас в холле.
Похоже, у них не все благополучно».
Я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица, но он подошел ко мне, чтобы помочь снять макинтош.
— Я повешу ваш дождевик на старое место, мадам, — сказал он.
— Спасибо, Фрис, — ответила я, все еще отворачиваясь.
— Боюсь, не очень подходящий день для прогулки, мадам.
— Да, — ответила я.
— Да, не очень.
— Ваш платок, мадам? — сказал он, поднимая что-то с пола.
— Спасибо, — сказала я, кладя его в карман.