Во всем этом была виновата я одна — зачем я пошла в ту бухту?!
Я вновь открыла дорогу в прошлое.
И хотя Максим оправился и вновь стал самим собой и мы жили с ним бок о бок, ели, спали, гуляли, писали письма, ездили в деревню, прокладывая себе путь час за часом сквозь каждый день, я знала, что из-за этого между мной и Максимом стоит стена.
Он блуждал в одиночку по другую сторону от нее, и я не могла к нему присоединиться.
Я теперь все время волновалась, я боялась, как бы неосторожное слово или неожиданный поворот разговора не вызвали в его глазах то выражение.
Я стала страшиться простого упоминания о море, ведь это могло повлечь за собой разговор о лодках, о несчастных случаях, о том, что кто-то где-то утонул… Даже Фрэнк Кроли, пришедший как-то к ленчу, страшно меня напугал, сказав что-то насчет парусных гонок в гавани Керрита в трех милях от нас.
Я уставилась к себе в тарелку, сердце пронзила боль, но Максим продолжал разговаривать как ни в чем не бывало, по-видимому, слова Фрэнка никак его не задели, а я сидела, обливаясь потом от неизвестности, спрашивая себя, что может случиться, куда может завести нас этот разговор.
Это было во время десерта, Фрис вышел из комнаты и я, помню, поднялась из-за стола и пошла к буфету взять сыра, хотя мне его вовсе не хотелось, просто чтобы не сидеть с ними вместе и не слушать, я даже напевала что-то вполголоса, чтобы заглушить разговор.
Конечно, это было дурно, глупо, так мог вести себя болезненно впечатлительный, склонный к подозрительности и страхам невропат, а не я, веселая и всем довольная от природы.
Но я ничего не могла с собой поделать.
Я не знала, как мне быть.
Моя робость и неловкость еще усилились, и когда у нас появлялись чужие, я тупо молчала.
Я помню, что в эти первые недели нам наносили визиты наши ближайшие соседи, и принимать их, пожимать им руки, тянуть время, пока не пройдут обязательные полчаса, — стало для меня еще более тяжким испытанием, чем я предполагала, из-за этого моего нового страха, что они заговорят о чем-то, что нельзя обсуждать.
Какая мука этот хруст гравия по подъездной аллее, перезвон колокольчика, паническое бегство к себе в спальню!
Небрежный мазок пуховкой по носу, торопливый взмах гребенки над головой и затем — неизбежный стук в дверь и карточки на серебряном подносе.
— Прекрасно.
Я сейчас спущусь.
Перестук моих каблучков по ступеням и плитам холла, распахнутые передо мной двери в библиотеку или, еще того хуже, в длинную, холодную, безжизненную гостиную, и там — ожидающая меня незнакомая дама, а то и две, или муж и жена.
— Здравствуйте, как вы поживаете?
К сожалению, Максим где-то в саду. Фрис пошел его искать.
— Мы просто не могли не заехать, не засвидетельствовать наше почтение молодой хозяйке.
Легкий смех, легкая болтовня, молчание, взгляд по сторонам.
— Мэндерли, как всегда, прекрасен.
Вам, конечно, здесь нравится?
О да, еще бы… И от робости и желания им угодить у меня вырывались те любимые школьницами словечки, которые я употребляла только при сильном замешательстве:
«О, великолепно!»,
«О, потрясно!» и «абсолютно», «бесценно», а одной вдовствующей герцогине с лорнетом я даже сказала: «Привет!»
Облегчение, которое я испытывала, когда появлялся Максим, умерялось страхом, что они скажут что-нибудь неосторожное, и я тут же немела, на лице застывала улыбка, руки складывались на коленях.
Они начинали обращаться к одному Максиму, разговаривая о людях, которых я не встречала, о местах, где я не бывала, и время от времени я ловила на себе их взгляд, недоверчивый, недоуменный.
Я представляла, как они говорят друг другу по пути домой:
«Дорогая, какая скучная девица.
Она почти не открывала рта», — и затем фраза, которая впервые слетела с губ Беатрис и преследовала меня с тех пор, фраза, которую я читала во всех глазах, которая была, казалось мне, у всех на языке:
«Она так не похожа на Ребекку!»
Время от времени мне удавалось подобрать какой-нибудь мелкий фактик, обрывок сведения и упрятать его в мой тайник.
Оброненное мимоходом словцо, вопрос, мимолетная фраза.
И если я была одна, без Максима, слышать их доставляло мне тайное, мучительное удовольствие — греховное знание, добытое обходным путем.
Предположим, я возвращала визит — Максим был весьма щепетилен в таких вопросах и не давал мне пощады, — и если он не сопровождал меня, мне приходилось, набравшись храбрости, выполнять эту формальность одной. В разговоре неизменно наступала пауза, и в то время как я лихорадочно искала, что бы мне такое сказать раздавался вопрос:
«Вы часто будете устраивать приемы в Мэндерли, миссис де Уинтер?» — и я отвечала:
«Я не знаю. Максим пока об этом ничего не говорил». —
«Да, естественно, еще рановато.
В прежние времена дом был полон людей».
Еще одна пауза.
«Из Лондона, знаете.
Здесь устраивались потрясающие приемы». —
«Да, — говорила я, — да, я слышала об этом».
Снова пауза, затем, понизив голос, как всегда, когда говорят об умерших:
«Она пользовалась такой колоссальной популярностью, знаете.
Это была выдающаяся личность». —
«Да, — говорила я, — да, я знаю».
И через минуту-две кидала взгляд на часы, приподняв перчатку, и говорила: