«Боюсь, мне пора ехать, должно быть, уже пятый час». —
«Неужели вы не останетесь к чаю?
Мы всегда пьем его в четверть пятого». —
«Нет… нет, право, огромное спасибо.
Я обещала Максиму…» — я не кончала, но хозяйки знали, что я хочу сказать.
Мы обе поднимались с места, понимая, что меня не обмануло приглашение к чаю, а ее — мои слова об обещании Максиму.
Иногда я задавала себе вопрос, что бы произошло, если бы я пренебрегла условностями и, сев в машину и помахав рукой моей хозяйке, стоящей на пороге, я вдруг снова открыла бы дверцу и сказала:
«Я все-таки решила не уезжать.
Пойдемте опять в гостиную.
Я останусь к обеду, а если хотите, то и переночую у вас».
Интересно, что оказалось бы сильнее — условности и хорошие манеры или удивление, и появилась ли бы радушная улыбка на оцепеневшем лице:
«Ах, конечно.
Как мило с вашей стороны это предложить».
Как мне хотелось набраться храбрости и проделать это!
Но вместо того дверца машины захлопывалась, машина катилась по гладкой гравиевой аллее, а моя очередная хозяйка дома возвращалась со вздохом облегчения в комнату и становилась сама собой.
Кажется, это была жена епископа в соседнем с нами кафедральном городке, кто спросил меня:
«Как вы думаете, ваш муж возродит ежегодный маскарад?
Такое прелестное зрелище. Я никогда его не забуду».
Я улыбнулась так, словно мне все было про это известно, и сказала:
«Мы еще не решили.
Так много надо сделать и обсудить».
— Да, вероятно, так.
Но я надеюсь, что этот обычай не будет утрачен.
Вы должны повлиять на мужа.
В прошлом году, конечно, ничего не было.
Но я помню, мы с епископом ездили на маскарад два года назад, это было нечто волшебное.
Мэндерли удивительно подходит для таких вещей.
Холл выглядел изумительно.
Там танцевали, а оркестранты сидели на галерее, все так хорошо гармонировало.
Конечно, организовать это нелегко, но все так высоко это ценят.
— Да, — сказала я, — да, нужно спросить Максима.
Я думала об отделениях для бумаг в бюро, стоящем в кабинете, я представляла груды пригласительных билетов, длинные списки имен, адресов, я видела женщину, сидящую за бюро, видела, как она ставит галочки возле имен тех, кого намерена пригласить, и, протянув руку за пригласительным билетом, макает перо в чернильницу и быстро, решительно пишет на билете несколько слов своим узким косым почерком.
— А еще как-то раз летом мы были на приеме в саду, — продолжала жена епископа.
— Все было, как всегда, красиво устроено.
Все цветы цвели.
День был великолепный.
Чай сервировали на маленьких столиках в розарии, так мило придумано, такая оригинальная мысль.
Конечно, она была очень умна…
Она замолчала и немного покраснела, испугавшись, что допустила бестактность, но я тут же согласилась с ней, чтобы вывести ее из замешательства; я услышала, как храбро, бесстыдно говорю:
— Ребекка, должно быть, была удивительная женщина.
Я не поверила сама себе.
Неужели я наконец произнесла это имя?
Вслух сказала слово «Ребекка»?
Это было колоссальным облегчением.
Словно я приняла слабительное и избавилась от мучительной боли.
Ребекка.
Я произнесла это вслух.
Я испугалась, не заметила ли жена епископа, как у меня вспыхнуло лицо, но она продолжала говорить без запинки, и я слушала ее жадно, как соглядатай, подсматривающий в замочную скважину.
— Значит, вы никогда ее не видели? — спросила она, и, когда я покачала отрицательно головой, на секунду приостановилась, не вполне уверенная, что это дозволенная тема.
— Мы, конечно, не были с ней близки. Епископ был введен в должность здесь всего четыре года назад, но, конечно, она принимала нас, когда мы были на костюмированном балу и приеме в саду.