— Это, верно, было нелегко организовать, — сказала я.
— Да, — сказал он.
— Вероятно, — небрежно сказала я, — основную работу брала на себя Ребекка?
Я глядела прямо перед собой на дорогу, но видела, что он повернулся ко мне, словно хотел прочитать выражение моего лица.
— Мы все работали на совесть, — спокойно сказал он.
В его словах звучала странная сдержанность, нерешительность, даже робость, напомнившие мне меня самое.
Я вдруг подумала, не был ли он влюблен в Ребекку.
Если да, так я бы на его месте говорила именно таким тоном.
Эта мысль повлекла за собой множество новых предположений.
Ведь Фрэнк Кроли был так застенчив, так скучен. Он никогда никому не признался бы в своем чувстве. И в последнюю очередь — самой Ребекке.
— Боюсь, от меня было бы мало проку, если бы мы устроили этот бал, — сказала я.
— Я совершенно не умею ничего организовывать.
— А вам и не надо было бы ничего делать, — сказал он, — просто быть самой собой и украшать праздник.
— Очень любезно с вашей стороны, Фрэнк, — сказала я, — но, боюсь, я и это не сумею сделать как следует.
— А я думаю, что вы сделаете это превосходно, — сказал он.
Милый Фрэнк Кроли, как он был тактичен, как деликатен.
Он чуть было меня не обманул.
Но в глубине души я все равно ему не поверила.
— Вы не спросите Максима про бал?
— Почему бы вам самой не спросить?
— Мне бы не хотелось, — сказала я.
Мы замолчали.
И молча продолжали идти вперед по подъездной аллее.
Теперь, когда я сломила свое внутреннее сопротивление и произнесла имя Ребекки сперва в разговоре с женой епископа, затем — с Фрэнком Кроли, что-то все сильней и сильней побуждало меня говорить о ней.
Это доставляло мне какое-то странное удовольствие, словно опьяняло меня.
Я знала, что пройдет еще несколько минут и я повторю его.
— На днях я была на берегу, — сказала я, — там, где построен волнорез.
Джеспер чуть с ума меня не свел, без конца лаял на какого-то несчастного дурачка.
— Вы, вероятно, имеете в виду Бена, — сказал Фрэнк; голос его снова звучал непринужденно.
— Он славный малый, его нечего бояться.
Он и мухи не обидит.
— О, я не испугалась, — сказала я.
Несколько минут я молчала, напевая вполголоса, чтобы набраться храбрости.
— Боюсь, этот домик на берегу скоро совсем развалится, — небрежно проговорила я.
— Мне пришлось туда зайти… я искала веревку или что-нибудь, чтобы взять Джеспера на поводок.
Фарфор покрылся плесенью, книги гибнут.
Почему не принимаются никакие меры?
Неужели не жаль всего этого?
Я знала, что он ответит не сразу.
Он наклонился и завязал шнурок ботинка.
Я сделала вид, что рассматриваю листок на одном из кустов.
— Полагаю, если бы Максим хотел, чтобы что-нибудь там было сделано, он сказал бы мне об этом, — произнес Фрэнк, все еще возясь со шнурком.
— Это все Ребеккины вещи? — спросила я.
— Да, — сказал он.
Я кинула лист и, сорвав другой, принялась вертеть его в руках.
— Для чего она использовала этот дом? — спросила я. — Он полностью обставлен.
Снаружи он похож на обыкновенный сарай для лодок.
— Он и был первоначально сараем для лодок, — сказал Фрэнк с трудом; его голос, снова сдавленный, напряженный, голос человека, которому неловко говорить на какую-то тему.
— А потом… потом она переделала его, велела принести туда мебель и посуду.
Мне показалось странным, что он говорит «она», а не