Непрошеной гостьей, ждущей, что вот-вот вернется хозяйка и ей придется уйти.
Отдельные слова, отдельные короткие фразы напоминали мне об этом каждый день, каждый час.
— Фрис, — сказала я, входя как-то в библиотеку летним утром с букетом сирени в руках, — где мне найти высокую вазу?
В цветочной комнате есть только низкие.
— Мы всегда ставили сирень в белую алебастровую вазу из гостиной, мадам.
— А она не испортится?
Вдруг разобьется?
— Миссис де Уинтер всегда брала алебастровую вазу, мадам.
— О… о…. понимаю.
Мне тут же принесли алебастровую вазу, уже налитую водой, ставя в нее ветку за веткой душистую сирень, поворачивая так и этак розовато-лиловые грозди, залившие комнату теплым ароматом, к которому примешался доносящийся с лужайки дух свежескошенной травы, я думала:
«Ребекка тоже делала это.
Брала сирень, как я сейчас, и ставила ветку за веткой в белую вазу.
Я не первая, кто так делал.
Это Ребеккина ваза, это Ребеккина сирень». Она, наверно, выходила в сад, как и я, в этой садовой шляпе с большими обвисшими полями, которую я как-то увидела в глубине шкафа в цветочной комнате под старыми диванными подушками, и шла через всю лужайку к кустам сирени, возможно, насвистывая или тихонько напевая, подзывала к себе собак, а в руках у нее были те же ножницы, что сейчас брала я.
— Фрис, вы не могли бы немного отодвинуть книжный стенд от столика в эркере, я хочу поставить туда сирень.
— Миссис де Уинтер всегда ставила алебастровую вазу на стол позади дивана, мадам.
— А… что ж… Я приостановилась с вазой в руках — лицо Фриса было бесстрастно.
Конечно, он сделает по-моему, если я скажу, что предпочла бы все же поставить вазу на столик у окна.
Он немедленно отодвинет книжный стенд.
— Не важно, — сказала я. — Возможно, букет будет лучше выглядеть на большом столе.
И алебастровая ваза была поставлена, как и раньше, на стол, позади дивана…
Беатрис не забыла свое обещание насчет свадебного подарка.
Однажды утром с почтой прибыл большой пакет, Роберт еле его внес.
Я сидела в кабинете, просматривая меню.
Я всегда, как маленькая, любила подарки.
Нетерпеливо разрезав бечеву, я принялась срывать жесткую оберточную бумагу.
Кажется, книги.
Да, так и есть, это действительно были книги.
Четыре толстых тома.
«История живописи».
На листке бумаги, вложенном в первый том, было написано:
«Надеюсь, мой подарок придется вам по вкусу», — и подпись:
«С приветом от Беатрис».
Я так и видела, как она заходит в магазин на Уичмор-стрит, чтобы купить их.
Осматривает полки, резко, по-мужски поворачивая голову.
«Мне нужен комплект книг для человека, который увлекается искусством», — говорит она, и продавец отвечает:
«Да, мадам, сюда, пожалуйста».
Она несколько подозрительно вертит в руках каждый том.
«Да, цена подходит.
Это свадебный подарок.
Надо, чтобы он имел хороший вид.
И все четыре тома об искусстве?» —
«Да, апробированный труд на эту тему», — говорит продавец.
Затем Беатрис, должно быть, написала записку, заплатила по чеку и дала мой адрес:
«Миссис де Уинтер. Мэндерли».
Это было так мило с ее стороны.
Отправиться в Лондон и купить мне все эти книги, потому что я люблю рисовать, — в этом было что-то искреннее и трогательное.
Она, верно, представляла, как я сижу в дождливый день и рассматриваю одну за другой иллюстрации, а возможно, даже достаю лист рисовальной бумаги и краски и срисовываю одну из картинок.
Милая Беатрис.
Мне вдруг захотелось плакать. Как глупо.