Максим не узнает меня.
Сидя за ленчем, я представила себе все это в мельчайших подробностях. Я видела местных жителей, стоящих группками у кладбища во время похорон, и себя, опирающуюся на руку Фрэнка.
Я видела все это так реально, что не могла проглотить ни куска и все время прислушивалась, не зазвонит ли телефон.
После ленча я вышла в сад и села под каштаном; я взяла с собой книгу, но не прочла ни строки.
Когда на лужайке показался Роберт и направился ко мне, я знала — был звонок, и мне чуть не стало дурно.
— Звонили из клуба, мадам, просили передать, что мистер де Уинтер прибыл десять минут назад.
Я захлопнула книгу.
— Спасибо, Роберт.
Как он быстро добрался.
— Да, мадам, прекрасный пробег.
— Он просил позвать меня или передавал что-нибудь?
— Нет, мадам.
Только, что поездка прошла благополучно.
Звонил швейцар.
— Хорошо, Роберт.
Большое вам спасибо.
Я почувствовала колоссальное облегчение.
Дурноты как ни бывало.
Боль в сердце исчезла.
Словно я пересекла Ла-Манш и теперь снова стою на берегу.
Я даже захотела есть и, когда Роберт вернулся в дом, пробралась потихоньку в столовую через балконную дверь и стянула с буфета несколько печеньиц.
Целых шесть штук.
Сухое печенье по рецепту доктора Оливера из Бата.
И яблоко.
Я не представляла, что я так голодна.
Я пошла в парк и съела все это там, боясь, как бы кто-нибудь из слуг не увидел меня, если я буду есть на лужайке, и не сказал повару, что миссис де Уинтер, видно, не нравится еда, которую готовят на кухне, раз она набивает себе живот фруктами и печеньем.
Повар обидится и, возможно, пойдет к миссис Дэнверс. Теперь, когда я знала, что Максим благополучно приехал в Лондон, и утолила голод, мне стало удивительно хорошо. Я давно не была так счастлива.
Меня охватило чувство необыкновенной свободы, словно у меня не было никаких обязательств.
Так бывает субботним днем в детстве.
Ни школы, ни уроков.
Делай что хочешь.
Надевай старую юбку и парусиновые туфли и играй на выгоне с соседскими ребятами в «зайцев и собак».
Именно такое и было у меня ощущение.
Впервые с тех пор, как я приехала в Мэндерли.
Наверно, потому, что Максим уехал в Лондон.
Фу, как не стыдно так думать!
Я ничего не могла понять.
Ведь я же не хотела, чтобы он уезжал.
Почему же у меня так легко на сердце, почему я не иду, а танцую, откуда это детское желание припустить по лужайке бегом и скатиться кубарем вниз с откоса.
Я смахнула с губ крошки от печенья и позвала Джеспера.
Возможно, причиной всему была прекрасная погода…
Мы прошли по Счастливой Долине до бухточки.
Азалии отцвели, мох был усеян сморщенными коричневыми лепестками.
Пролеска еще не завяла и устилала сплошным ковром землю в лесу за долиной; зеленый, кудрявый, стремился вверх молодой папоротник-орляк.
От мха тянуло густым пряным духом, пролеска пахла горечью и землей.
Я легла на спину в густой высокой траве, усеянной пролеской, заложив руки за голову. Джеспер пристроился рядом со мной.
Он глядел на меня, часто и тяжело дыша, с дурацким видом, из раскрытой пасти капала слюна.
Где-то надо мной на деревьях ворковали голуби.
Мир и покой.
Почему, интересно, когда ты один, все кажется тебе куда красивее.