Для того, кто привык к «подкидному дураку», не так-то просто выучиться бриджу. К тому же друзьям миссис Ван-Хоппер было скучно играть со мной.
Я чувствовала, что мое присутствие — присутствие такого юного существа — накладывает узду на их беседу, что при мне, как и при горничной, прислуживающей за обедом, пока не подадут десерт, они не могут с привычной легкостью рыться в чужом грязном белье и перемывать косточки знакомым.
Мужчины с наигранно сердечным видом задавали мне шутливые вопросы по истории и живописи, догадываясь, что я совсем недавно закончила школу и ни о чем другом говорить не смогу.
Я вздохнула и отвернулась от окна.
Солнце так много сулило, по морю весело гуляли барашки.
Я вспомнила тот уголок Монако, куда я забрела несколько дней назад, покосившийся домик на выложенной булыжником площади.
В высокой полуразрушенной крыше было оконце, узкое, как щель.
Здесь задержался дух средневековья, и, взяв с бюро бумагу и карандаш, я набросала рассеянной рукой чей-то бледный профиль с орлиным носом.
Суровый взгляд, высокая переносица, презрительно изогнутая верхняя губа.
Я добавила остроконечную бородку и кружевной воротник, как в давние, в иные времена это сделал старый художник.
Раздался стук в дверь, и в комнату вошел мальчик-лифтер с конвертом в руке.
— Мадам в спальне, — сказала я, но он покачал головой и ответил, что письмо адресовано мне.
Я вскрыла конверт и вынула листок бумаги с несколькими словами, начертанными незнакомой рукой.
«Простите меня.
Я был очень груб сегодня».
Только и всего.
Ни подписи, ни обращения.
Но на конверте стояло мое имя, к тому же, что не часто бывало, написанное без ошибки.
— Ответ будет? — спросил мальчик.
Я подняла голову от набросанных наспех слов.
— Нет, — сказала я.
— Не будет.
Когда он ушел, я положила письмо в карман и снова взялась за рисунок, но, не знаю почему, он разонравился мне, лицо казалось безжизненным, застывшим, а бородка и кружевной воротник придавали ему маскарадный вид.
Глава IV
На следующее утро миссис Ван-Хоппер проснулась с температурой 38,8° и болью в горле.
Я позвонила по телефону ее доктору, он тут же пришел и поставил обычный диагноз: инфлюэнца.
— Вы должны оставаться в постели, — сказал он, — пока я не разрешу вам вставать; мне не нравятся тоны сердца. И они не станут лучше, если вы не будете соблюдать абсолютный покой.
Я бы предпочел, — продолжал он, обращаясь на этот раз ко мне, — чтобы за миссис Ван-Хоппер ухаживала опытная сиделка.
Вам ее будет не приподнять.
Недельки примерно две, не больше.
Я считала, что это просто нелепо, и стала протестовать, но, к моему удивлению, миссис Ван-Хоппер с ним согласилась.
Я думаю, она с удовольствием предвкушала возню, которую поднимут вокруг нее друзья, их сочувствие, записки и визиты, букеты цветов.
Монте-Карло стал ей надоедать, и это легкое недомогание внесет разнообразие в ее жизнь.
Сиделка будет делать ей инъекции и легкий массаж, она посидит на диете.
Когда после прихода сиделки я оставила миссис Ван-Хоппер полулежащей на подушках в лучшей ночной блузе на плечах и отделанном лентами чепце… с падающей температурой… она была абсолютно счастлива.
Мучаясь угрызениями совести за то, что у меня так легко на душе, я обзвонила ее друзей, отложила чаепитие, которое должно было состояться в тот вечер, и отправилась в ресторан к ленчу, по крайней мере, минут на тридцать раньше, чем всегда.
Я ожидала, что в зале будет пусто, обычно люди собирались к часу.
Он и был пуст. За исключением соседнего столика.
Это оказалось для меня полной неожиданностью.
Я думала, что мистер де Уинтер уехал в Соспел.
Без сомнения, он спустился к ленчу так рано, чтобы избежать нас.
Я уже пересекла половину зала и повернуть обратно не могла.
Мы не виделись после того, как расстались вчера у лифта, он благоразумно не пришел в ресторан обедать, возможно, по той же причине, что так рано спустился сейчас.
Я была плохо подготовлена к подобным ситуациям.
Я мучительно хотела быть старше, быть другой.
Я подошла к столику, глядя прямо перед собой, и тут же была наказана, неловко опрокинув вазу чопорных анемонов, в то время как разворачивала салфетку.
Вода пропитала скатерть и полилась мне на колени.
Официант был в другом конце зала и ничего не заметил.
Но мой сосед в тот же миг оказался у столика с сухой салфеткой в руках.
— Вы не можете есть на сырой скатерти, — быстро сказал он, — у вас пропадет весь аппетит.