Я встала с пуфа и, подойдя к стулу, дотронулась до пеньюара.
Подняла с полу туфли, подержала их в руке.
Я чувствовала, как во мне нарастает ужас, ужас переходящий в отчаяние.
Я коснулась покрывала, обвела пальцем монограмму на чехле для ночной сорочки: «Р де У», переплетенные сложным узором.
Выпуклые буквы четко выделялись на золотистом атласе.
Внутри лежала ночная сорочка, тонкая и легкая, как паутинка, абрикосового цвета.
Я прикоснулась к ней, вынула из чехла, прижала к лицу.
Она была холодная, совершенно холодная.
Но от нее все еще пахло духами — белой азалией, — хотя запах был кислый, запах плесени.
Я сложила сорочку, чтобы положить обратно в чехол, и тут заметила, что она смята, — ее не трогали, с тех пор как она была надета в последний раз. У меня глухо заныло сердце.
Повинуясь внезапному порыву, я отошла от кровати и вернулась в гардеробную, где стояли платяные шкафы.
Открыла один из них.
Так я и думала.
Там было полно платьев.
Вечерние туалеты — я заметила мерцание серебра в прорези одного из белых чехлов, которые их укрывали.
Кусочек золотой парчи, рядом — мягкий темно-красный бархат.
По низу шкафа стелется белый атласный шлейф.
Из папиросной бумаги на полке сверху выглядывает веер из страусовых перьев.
В шкафу был странный спертый запах.
Аромат азалии, на воздухе такой нежный и благоуханный, в закрытом шкафу сделался затхлым, лишая блеска парчу; из открытых дверец на меня пахнуло гнилым душком.
Я закрыла дверцы.
Снова пошла в спальню.
Яркий луч света из приотворенных ставен освещал золотистое покрывало; ясно и четко выделялось высокое косое «Р» монограммы.
И тут у меня за спиной раздались шаги. Я обернулась и увидела миссис Дэнверс.
Никогда мне не забыть выражение ее лица.
Торжествующее, злорадное, как-то странно, болезненно возбужденное.
Я страшно испугалась.
— Что-нибудь случилось, мадам? — спросила она.
Я попыталась улыбнуться ей и не смогла.
Попыталась заговорить.
— Вам плохо? — спросила она, подходя ближе; голос ее был участливый и мягкий.
Я попятилась от нее.
Если бы она подошла еще ближе, я бы, верно, потеряла сознание.
Я чувствовала ее дыхание у себя на лице.
— Не беспокойтесь, миссис Дэнверс, все в порядке, — сказала я чуть погодя.
— Я не ожидала вас увидеть.
Дело в том, что я поглядела с лужайки на окна и мне показалось, будто одни ставни плохо закрыты.
Вот я и поднялась, чтобы их закрыть.
— Я их закрою, — сказала миссис Дэнверс и, пройдя через комнату, захлопнула ставни.
Дневной свет исчез.
При искусственном освещении комната снова приобрела нереальный вид.
Нереальный и жуткий.
Миссис Дэнверс опять подошла ко мне.
Она улыбнулась; куда девалась ее обычная выдержка и беспристрастность, в ее повадке, к моему великому удивлению, появилось что-то фамильярное, угодливое, даже льстивое.
— Почему вы сказали, что ставни были открыты? — спросила она.
— Я закрыла их, прежде чем выйти отсюда.
Вы сами открыли их, да, несколько минут назад?
Вам хотелось посмотреть эту комнату.
Почему вы давно не попросили меня показать ее вам?
Я была готова это сделать, когда угодно.