Вот не доедем, да и только, домой!
Что ты прикажешь делать?
Второй месяц пошел, как уже из Питера!
Профинтил дорогою денежки, голубчик, теперь сидит и хвост подвернул, и не горячится.
А стало бы, и очень бы стало на прогоны; нет, вишь ты, нужно в каждом городе показать себя! (Дразнит его.)
«Эй, Осип, ступай посмотри комнату, лучшую, да обед спроси самый лучший: я не могу есть дурного обеда, мне нужен лучший обед».
Добро бы было в самом деле что-нибудь путное, а то ведь елистратишка простой!
С проезжающим знакомится, а потом в картишки — вот тебе и доигрался!
Эх, надоела такая жизнь!
Право, на деревне лучше: оно хоть нет публичности, да и заботности меньше; возьмешь себе бабу, да и лежи весь век на полатях да ешь пироги.
Ну, кто ж спорит: конечно, если пойдет на правду, так житье в Питере лучше всего.
Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная: кеятры, собаки тебе танцуют, и все что хочешь. Разговаривает все на тонкой деликатности, что разве только дворянству уступит; пойдешь на Щукин — купцы тебе кричат:
«Почтенный!»; на перевозе в лодке с чиновником сядешь; компании захотел — ступай в лавочку: там тебе кавалер расскажет про лагери и объявит, что всякая звезда значит на небе, так вот как на ладони все видишь.
Старуха офицерша забредет; горничная иной раз заглянет такая... фу, фу, фу! (Усмехается и трясет головою.) Галантерейное, черт возьми, обхождение!
Невежливого слова никогда не услышишь, всякой тебе говорит «вы».
Наскучило идти — берешь извозчика и сидишь себе как барин, а не хочешь заплатить ему — изволь: у каждого дома есть сквозные ворота, и ты так шмыгнешь, что тебя никакой дьявол не сыщет.
Одно плохо: иной раз славно наешься, а в другой чуть не лопнешь с голоду, как теперь, например.
А все он виноват.
Что с ним сделаешь?
Батюшка пришлет денежки, чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Иной раз все до последней рубашки спустит, так что на нем всего останется сертучишка да шинелишка...
Ей-Богу, правда!
И сукно такое важное, аглицкое! рублев полтораста ему один фрак станет, а на рынке спустит рублей за двадцать; а о брюках и говорить нечего — нипочем идут.
А отчего? — оттого, что делом не занимается: вместо того чтобы в должность, а он идет гулять по прешпекту, в картишки играет.
Эх, если б узнал это старый барин!
Он не посмотрел бы на то, что ты чиновник, а, поднявши рубашонку, таких бы засыпал тебе, что дня б четыре ты почесывался.
Коли служить, так служи.
Вот теперь трактирщик сказал, что не дам вам есть, пока не заплатите за прежнее; ну, а коли не заплатим? (Со вздохом.) Ах, Боже Ты мой, хоть бы какие-нибудь щи!
Кажись, так бы теперь весь свет съел.
Стучится; верно, это он идет. (Поспешно схватывается с постели.)
Явление II
Осип и Хлестаков.
Хлестаков.
На, прими это. (Отдает фуражку и тросточку.) А, опять валялся на кровати?
Осип.
Да зачем же бы мне валяться?
Не видал я разве кровати, что ли?
Хлестаков.
Врешь, валялся; видишь, вся склочена.
Осип.
Да на что мне она?
Не знаю я разве, что такое кровать?
У меня есть ноги; я и постою.
Зачем мне ваша кровать?
Хлестаков (ходит по комнате).
Посмотри, там в картузе табаку нет?
Осип.
Да где ж ему быть, табаку?
Вы четвертого дня последнее выкурили.
Хлестаков (ходит и разнообразно сжимает свои губы; наконец говорит громким и решительным голосом).