Городничий и Добчинский садятся.
Бобчинский выглядывает в дверь и прислушивается.
Городничий (в сторону).
Нужно быть посмелее.
Он хочет, чтобы считали его инкогнитом.
Хорошо, подпустим и мы турусы: прикинемся, как будто совсем и не знаем, что он за человек. (Вслух.) Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не так, как иной городничий, которому ни до чего дела нет; но я, я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием, — и вот, как будто в награду случай доставил такое приятное знакомство.
Хлестаков.
Я тоже сам очень рад.
Без вас я, признаюсь, долго бы просидел здесь: совсем не знал, чем заплатить.
Городничий (в сторону).
Да, рассказывай, не знал, чем заплатить! (Вслух.) Осмелюсь ли спросить: куда и в какие места ехать изволите?
Хлестаков.
Я еду в Саратовскую губернию, в собственную деревню.
Городничий (в сторону, с лицом, принимающим ироническое выражение).
В Саратовскую губернию!
А? и не покраснеет!
О, да с ним нужно ухо востро. (Вслух.) Благое дело изволили предпринять.
Ведь вот относительно дороги: говорят, с одной стороны, неприятности насчет задержки лошадей, а ведь, с другой стороны, развлеченье для ума.
Ведь вы, чай, больше для собственного удовольствия едете?
Хлестаков.
Нет, батюшка меня требует.
Рассердился старик, что до сих пор ничего не выслужил в Петербурге.
Он думает, что так вот приехал да сейчас тебе Владимира в петлицу и дадут.
Нет, я бы послал его самого потолкаться в канцелярию.
Городничий (в сторону).
Прошу посмотреть, какие пули отливает! и старика отца приплел! (Вслух.) И на долгое время изволите ехать?
Хлестаков.
Право, не знаю.
Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками?
Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Городничий (в сторону).
Славно завязал узелок!
Врет, врет — и нигде не оборвется!
А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его.
Ну, да постой, ты у меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.) Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши?
Ведь вот хоть бы здесь: ночь не спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.) Кажется, эта комната несколько сыра?
Хлестаков.
Скверная комната, и клопы такие, каких я нигде не видывал: как собаки кусают.
Городничий.
Скажите! такой просвещенный гость, и терпит — от кого же? — от каких-нибудь негодных клопов, которым бы и на свет не следовало родиться.
Никак, даже темно в этой комнате?
Хлестаков.
Да, совсем темно.
Хозяин завел обыкновение не отпускать свечей.
Иногда что-нибудь хочется сделать, почитать или придет фантазия сочинить что-нибудь, — не могу: темно, темно.
Городничий.
Осмелюсь ли просить вас... но нет, я недостоин.