Как же, я им всем поправляю статьи.
Мне Смирдин дает за это сорок тысяч.
Анна Андреевна.
Так, верно, и «Юрий Милославский» ваше сочинение?
Хлестаков.
Да, это мое сочинение.
Анна Андреевна.
Я сейчас догадалась.
Марья Антоновна.
Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение.
Анна Андреевна.
Ну вот: я и знала, что даже здесь будешь спорить.
Хлестаков.
Ах да, это правда: это точно Загоскина; а есть другой
«Юрий Милославский», так тот уж мой.
Анна Андреевна.
Ну, это, верно, я ваш читала.
Как хорошо написано!
Хлестаков.
Я, признаюсь, литературой существую.
У меня дом первый в Петербурге.
Так уж и известен: дом Ивана Александровича. (Обращаясь ко всем.) Сделайте милость, господа, если будете в Петербурге, прошу, прошу ко мне.
Я ведь тоже балы даю.
Анна Андреевна.
Я думаю, с каким там вкусом и великолепием даются балы!
Хлестаков.
Просто не говорите.
На столе, например, арбуз — в семьсот рублей арбуз.
Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе.
Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я.
И уж так уморишься играя, что просто ни на что не похоже.
Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке:
«На, Маврушка, шинель...» Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже.
У меня одна лестница стоит... А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж... ж... ж...
Иной раз и министр... Городничий и прочие с робостью встают с своих стульев. Мне даже на пакетах пишут: «ваше превосходительство».
Один раз я даже управлял департаментом.
И странно: директор уехал, — куда уехал, неизвестно.
Ну, натурально, пошли толки: как, что, кому занять место?
Многие из генералов находились охотники и брались, но подойдут, бывало, — нет, мудрено.
Кажется и легко на вид, а рассмотришь — просто черт возьми!
После видят, нечего делать, — ко мне.
И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!
Каково положение? — я спрашиваю.
«Иван Александрович, ступайте департаментом управлять!»
Я, признаюсь, немного смутился, вышел в халате: хотел отказаться, но думаю: дойдет до государя, ну да и послужной список тоже...
«Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так и быть, говорю, я принимаю, только уж у меня: ни, ни, ни!..
Уж у меня ухо востро! уж я...»
И точно: бывало, как прохожу через департамент, — просто землетрясенье, все дрожит и трясется, как лист. Городничий и прочие трясутся от страха.
Хлестаков горячится сильнее. О! я шутить не люблю.
Я им всем задал острастку.