Ах, как хорошо!
Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти.
Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила — все на меня поглядывал.
Марья Антоновна.
Ах, маменька, он на меня глядел!
Анна Андреевна.
Пожалуйста, с своим вздором подальше!
Это здесь вовсе неуместно.
Марья Антоновна.
Нет, маменька, право!
Анна Андреевна.
Ну вот!
Боже сохрани, чтобы не поспорить! нельзя, да и полно!
Где ему смотреть на тебя?
И с какой стати ему смотреть на тебя?
Марья Антоновна.
Право, маменька, все смотрел.
И как начал говорить о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.
Анна Андреевна.
Ну, может быть, один какой-нибудь раз, да и то так уж, лишь бы только.
«А, — говорит себе, — дай уж посмотрю на нее!»
Явление IX
Те же и городничий.
Городничий (входит на цыпочках).
Чш... ш...
Анна Андреевна.
Что?
Городничий.
И не рад, что напоил.
Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? (Задумывается.) Да как же и не быть правде?
Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке.
Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь.
С министрами играет и во дворец ездит...
Так вот, право, чем больше думаешь... черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Анна Андреевна.
А я никакой совершенно не ощутила робости; я просто видела в нем образованного, светского, высшего тона человека, а о чинах его мне и нужды нет.
Городничий.
Ну, уж вы — женщины!
Все кончено, одного этого слова достаточно!
Вам всё — финтирлюшки!
Вдруг брякнут ни из того ни из другого словцо.
Вас посекут, да и только, а мужа и поминай как звали. Ты, душа моя, обращалась с ним так свободно, как будто с каким-нибудь Добчинским.
Анна Андреевна.
Об этом я уж советую вам не беспокоиться.
Мы кой-что знаем такое... (Посматривает на дочь.)
Городничий (один).
Ну, уж с вами говорить!..
Эка в самом деле оказия!
До сих пор не могу очнуться от страха! (Отворяет дверь и говорит в дверь.) Мишка, позови квартальных Свистунова и Держиморду: они тут недалеко где-нибудь за воротами. (После небольшого молчания.) Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а то худенький, тоненький — как его узнаешь, кто он?
Еще военный все-таки кажет из себя, а как наденет фрачишку — ну точно муха с подрезанными крыльями.