А, милости просим!
Садитесь, садитесь.
Не хотите ли сигарку? (Подает ему сигару.)
Лука Лукич (про себя, в нерешимости).
Вот тебе раз!
Уж этого никак не предполагал.
Брать или не брать?
Хлестаков.
Возьмите, возьмите; это порядочная сигарка.
Конечно, не то, что в Петербурге.
Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь, как выкуришь.
Вот огонь, закурите. (Подает ему свечу.)
Лука Лукич пробует закурить и весь дрожит.
Да не с того конца!
Лука Лукич (от испуга выронил сигару, плюнул и, махнув рукою, про себя).
Черт побери все! сгубила проклятая робость!
Хлестаков.
Вы, как я вижу, не охотник до сигарок.
А я признаюсь: это моя слабость.
Вот еще насчет женского полу, никак не могу быть равнодушен.
Как вы?
Какие вам больше нравятся — брюнетки или блондинки?
Лука Лукич находится в совершенном недоумении, что сказать.
Нет, скажите откровенно: брюнетки или блондинки?
Лука Лукич.
Не смею знать.
Хлестаков.
Нет, нет, не отговаривайтесь!
Мне хочется узнать непременно ваш вкус.
Лука Лукич.
Осмелюсь доложить... (В сторону.) Ну, и сам не знаю, что говорю.
Хлестаков.
А! а! не хотите сказать.
Верно, уж какая-нибудь брюнетка сделала вам маленькую загвоздочку.
Признайтесь, сделала?
Лука Лукич молчит.
А! а! покраснели!
Видите! видите!
Отчего ж вы не говорите?
Лука Лукич.
Оробел, ваше бла... преос... сият... (В сторону.) Продал проклятый язык, продал!
Хлестаков.
Оробели?
А в моих глазах точно есть что-то такое, что внушает робость.
По крайней мере, я знаю, что ни одна женщина не может их выдержать, не так ли?
Лука Лукич.
Так точно-с.
Хлестаков.
Вот со мной престранный случай: в дороге совсем издержался.
Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?