Вы насмешники, лишь бы только посмеяться над провинциальными.
Хлестаков.
Как бы я желал, сударыня, быть вашим платочком, чтобы обнимать вашу лилейную шейку.
Марья Антоновна.
Я совсем не понимаю, о чем вы говорите: какой-то платочек... Сегодня какая странная погода!
Хлестаков.
А ваши губки, сударыня, лучше, нежели всякая погода.
Марья Антоновна.
Вы всё эдакое говорите... Я бы вас попросила, чтобы вы мне написали лучше на память какие-нибудь стишки в альбом.
Вы, верно, их знаете много.
Хлестаков.
Для вас, сударыня, все что хотите.
Требуйте, какие стихи вам?
Марья Антоновна.
Какие-нибудь эдакие — хорошие, новые.
Хлестаков.
Да что стихи! я много их знаю.
Марья Антоновна.
Ну, скажите же, какие же вы мне напишете?
Хлестаков.
Да к чему же говорить? я и без того их знаю.
Марья Антоновна.
Я очень люблю их...
Хлестаков.
Да у меня много их всяких.
Ну, пожалуй, я вам хоть это:
«О ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь, человек!..»
Ну и другие... теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего.
Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая от вашего взгляда... (Придвигая стул.)
Марья Антоновна.
Любовь!
Я не понимаю любовь... я никогда и не знала, что за любовь... (Отдвигает стул.)
Хлестаков (придвигая стул).
Отчего ж вы отдвигаете свой стул?
Нам лучше будет сидеть близко друг к другу.
Марья Антоновна (отдвигаясъ).
Для чего ж близко? все равно и далеко.
Хлестаков (придвигаясь).
Отчего ж далеко? все равно и близко.
Марья Антоновна (отдвигается).
Да к чему ж это?
Хлестаков (придвигаясь).
Да ведь это вам кажется только, что близко; а вы вообразите себе, что далеко.
Как бы я был счастлив, сударыня, если б мог прижать вас в свои объятия.
Марья Антоновна (смотрит в окно).
Что это там как будто бы полетело?
Сорока или какая другая птица?
Хлестаков (целует ее в плечо и смотрит в окно).
Это сорока.
Марья Антоновна (встает в негодовании).