Припомню, ей-Богу, припомню.
Уж не мешайте, пусть я расскажу, не мешайте!
Скажите, господа, сделайте милость, чтоб Петр Иванович не мешал.
Городничий.
Да говорите, ради Бога, что такое?
У меня сердце не на месте.
Садитесь, господа!
Возьмите стулья!
Петр Иванович, вот вам стул. Все усаживаются вокруг обоих Петров Ивановичей.
Ну, что, что такое?
Бобчинский.
Позвольте, позвольте: я все по порядку.
Как только имел я удовольствие выйти от вас после того, как вы изволили смутиться полученным письмом, да-с, — так я тогда же забежал... уж, пожалуйста, не перебивайте, Петр Иванович!
Я уж все, все, все знаю-с. Так я, вот изволите видеть, забежал к Коробкину.
А не заставши Коробкина-то дома, заворотил к Растаковскому, а не заставши Растаковского, зашел вот к Ивану Кузьмичу, чтобы сообщить ему полученную вами новость, да, идучи оттуда, встретился с Петром Ивановичем...
Добчинский (перебивая).
Возле будки, где продаются пироги.
Бобчинский.
Возле будки, где продаются пироги.
Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему:
«Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?»
А Петр Иванович уж услыхали об этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю, за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Добчинский (перебивая).
За бочонком для французской водки.
Бобчинский (отводя его руки).
За бочонком для французской водки.
Вот мы пошли с Петром-то Ивановичем к Почечуеву...
Уж вы, Петр Иванович... энтого... не перебивайте, пожалуйста, не перебивайте!.. Пошли к Почечуеву, да на дороге Петр Иванович говорит:
«Зайдем, говорит, в трактир.
В желудке-то у меня... с утра я ничего не ел, так желудочное трясение...» — да-с, в желудке-то у Петра Ивановича...
«А в трактир, говорит, привезли теперь свежей семги, так мы закусим».
Только что мы в гостиницу, как вдруг молодой человек...
Добчинский (перебивая).
Недурной наружности, в партикулярном платье...
Бобчинский.
Недурной наружности, в партикулярном платье, ходит этак по комнате, и в лице этакое рассуждение... физиономия... поступки, и здесь (вертит рукою около лба) много, много всего.
Я будто предчувствовал и говорю Петру Ивановичу:
«Здесь что-нибудь неспроста-с».
Да. А Петр-то Иванович уж мигнул пальцем и подозвали трактирщика-с, трактирщика Власа: у него жена три недели назад тому родила, и такой пребойкий мальчик, будет так же, как и отец, содержать трактир. Подозвавши Власа, Петр Иванович и спроси его потихоньку: «Кто, говорит, этот молодой человек?» — а Влас и отвечает на это:
«Это», — говорит... Э, не перебивайте, Петр Иванович, пожалуйста, не перебивайте; вы не расскажете, ей-Богу не расскажете: вы пришепетываете; у вас, я знаю, один зуб во рту со свистом...
«Это, говорит, молодой человек, чиновник, — да-с, — едущий из Петербурга, а по фамилии, говорит, Иван Александрович Хлестаков-с, а едет, говорит, в Саратовскую губернию и, говорит, престранно себя аттестует: другую уж неделю живет, из трактира не едет, забирает все на счет и ни копейки не хочет платить».
Как сказал он мне это, а меня так вот свыше и вразумило.
«Э!» — говорю я Петру Ивановичу...
Добчинский.
Нет, Петр Иванович, это я сказал: «э!»
Бобчинский.
Сначала вы сказали, а потом и я сказал.
«Э! — сказали мы с Петром Ивановичем.
— А с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А вот он-то и есть этот чиновник.
Городничий.