Нам все известно.
Мы считаем, что эта трагедия не могла случиться без вашего ведома или попустительства.
– Право же, господа…
– Вы пили с этой горничной в буфете во время остановки в Лароше.
А потом вы пили с ней в вагоне.
– Нет же, господа, это не так.
Я не мог… Ее не было в вагоне.
– У нас другие сведения.
Вы не сможете нас обмануть.
Вы были ее сообщником и сообщником ее хозяйки, я не сомневаюсь в этом.
– Клянусь, я невиновен.
Я даже почти не помню, что происходило в Лароше или после.
Не отрицаю, я пил в буфете.
Пил какую-то гадость. Так мне показалось, не знаю почему. И я не знаю, почему не мог поднять голову, когда вернулся в вагон.
– Вы хотите сказать, что сразу заснули?
– Наверное.
Да.
Что было потом, пока меня не разбудили, я не помню.
Помимо этой истории они ничего не смогли из него выудить.
– Он либо слишком умен для нас, либо полный дурак, – устало промолвил судья, когда Гроот наконец ушел. – Лучше отправить его в «Мазас», пусть посидит в одиночке день-два.
После этого он станет попокладистее.
– Понятно, что ему дали наркотик. Горничная добавила опиум или лауданум в его напиток в Лароше.
– Причем лошадиную дозу, если он говорит, что заснул, как только вернулся в вагон, – заметил судья.
– Да, он так говорит, но ему должны были дать повторную дозу. Иначе откуда взялась бутылочка на полу возле его кресла? – задумчиво спросил шеф не столько у остальных, сколько у самого себя.
– Я не верю во вторую дозу.
Как бы это сделали? И кто?
Это был лауданум, и дать его можно было только подмешав в напиток, а проводник говорит, что не пил второй раз.
И кто?
Горничная?
Он говорит, что больше ее не видел.
– Прошу прощения, мсье судья, но не слишком ли вы доверяете словам проводника?
Меня его показания настораживают. Если честно, я не верю ни единому его слову.
Разве он не говорил сначала, что не видел горничную после Амберье в восемь вечера? А теперь он признается, что пил с нею в буфете в Лароше.
Все это одна сплошная ложь: и что он потерял записную книжку, и что потерял все документы.
Ему есть что скрывать.
Даже эта его сонливость, эта тупость какие-то ненатуральные.
– Не думаю, что он притворяется. Он бы не смог провести нас.
– Хорошо, а что если это графиня опоила его второй раз?
– Это из области догадок.
Ничто не указывает на это, нет никаких доказательств.
– Как тогда объяснить пузырек рядом с креслом проводника?
– А не могли ли его подбросить специально? – вставил комиссар, у которого, видимо, случилось новое озарение.
– Специально? – раздраженно переспросил сыщик, предвидя ответ, который ему не понравится.
– Специально, чтобы навести подозрение на графиню?
– Мне так не кажется.
Это бы указало на то, что она не участвовала в заговоре, а заговор наверняка был, все говорит об этом: и одурманивание проводника, и открытое окно, и бегство горничной.
– Разумеется, заговор, но кто за этим стоит?
Эти две женщины?
Могла ли одна из них нанести смертельный удар?
Вряд ли.