Конечно же, она его знает. Тогда почему?..
Между ними что-то есть, и горничная в деле.
Что делать мне?
Если вмешаться, я смогу расстроить любые их планы.
Чего они хотят?
Его денег, несомненно.
Я тоже. И у меня на них прав куда больше, потому что я могу сделать с ним все, что захочу.
Он полностью в моей власти и поймет это – не дурак же. Он знает, кто я и зачем здесь нахожусь.
Ему выгодно меня подкупить, и я готов продать и себя, и свой долг, и префектуру. А почему бы и нет?
Есть ли у меня лучшие варианты?
Появится ли у меня когда-нибудь еще такой шанс?
Одним махом я получаю двадцать, тридцать, сорок тысяч лир, даже больше. Это же состояние!
Я смогу уехать в республику, в Америку, хоть Северную, хоть Южную, вызвать Мариуццию… Нет – cospetto! – я останусь свободным!
Буду тратить деньги на себя, потому что я сам, один их добуду, несмотря на опасность.
Придумал такой план.
Пойду к нему перед самым Парижем.
Поговорю с ним, пригрожу арестом, потом намекну, что могу помочь спастись.
Можно не бояться, что он не примет предложения, он должен его принять, что бы он там ни решил с остальными. И потом, кто они такие?
Ему нужно бояться меня».
Следующие записи были сделаны позже, несомненно после того, как было совершено страшное деяние. Слова писались дрожащей рукой, и неровный почерк было очень трудно разобрать.
«Ох!
Меня все еще трясет от страха и ужаса.
Не могу не думать об этом. Никогда не смогу.
Почему я поддался искушению? Что меня прельстило?
Как я мог дойти до такого?
Если бы не эти две женщины – дьяволицы, фурии, – ничего бы не случилось.
Одной удалось сбежать, а вторая… Она здесь. Такая сдержанная, такая хладнокровная и спокойная – кто мог ожидать от нее такого?
От этой благородной, возвышенной дамы, утонченной и мягкосердечной! Мягкосердечной? Она – демон в платье!
Прощу ли я ее когда-нибудь?
А теперь я оказался в ее власти.
Но разве и она не в моей ли?
Мы с ней в одной лодке, утонем или выплывем вместе.
Мы связаны, я с ней, она со мной.
Что нам делать?
Как повести себя на следствии? Santissima Donna! Почему я не рискнул и не выбрался, как горничная?
Тогда было так страшно, но сейчас все уже осталось бы позади, а теперь…»
Далее шла запись таким же нетвердым нервным почерком, судя по содержанию, сделанная в зале ожидания вокзала.
«Нужно привлечь ее внимание.
Она отказывается смотреть в мою сторону, а мне необходимо, чтобы она поняла: я хочу сказать ей кое-что особенное. И, поскольку разговаривать нам запрещено, я пишу это здесь… Чтобы она попыталась взять мой дневник и незаметно прочитать записку.
– Cospetto! Она тупа, как пробка!
Или страх окончательно помутил ее разум?
Неважно, я все равно своего добьюсь».
После этого шло то, что полиция посчитала важнейшей уликой.
«Графиня.
Помните.
Молчание, полное молчание.
Ни слова о том, кто я, или о том, что известно нам с вами.
Дело сделано.
Прошлого не воротишь.
Будьте мужественны, тверды. Ни в чем не сознавайтесь.