Не прошло и минуты после этого нападения, во время которого злоумышленники не обменялись ни единым словом, как дядюшка Прудент, Фил Эванс и Фриколлин почувствовали, что их осторожно опускают, однако не на траву, а на какой-то помост, заскрипевший под их тяжестью.
Все трое оказались рядом.
Затем до них донесся звук захлопнувшейся двери, а скрежет ключа в» затворе дал им понять, что они – пленники.
Вслед за тем послышался какой-то странный шум, «какой-то вибрирующий звук „фрррр“, казалось, терявшийся в безбрежном пространстве.
И вскоре только этот звук и нарушал безмятежный покой ночи.
Как описать волнение, воцарившееся на следующий день в Филадельфии?! С раннего утра весь город уже знал о том, что случилось накануне во время заседания Уэлдонского ученого общества; все говорили о появлении таинственного незнакомца, некоего инженера Робура, получившего прозвище Робур-Завоеватель, о воине, которую он, видимо, решил объявить приверженцам воздушных шаров, о его загадочном исчезновении.
Но уже просто невозможно передать, какое смятение охватило жителей Филадельфии, когда стало известно, что в ночь с 12 на 13 июня исчезли также председатель и секретарь клуба воздухоплавателей.
Самые тщательные розыски были предприняты в городе и его окрестностях.
Но напрасно!
Сначала газеты Филадельфии, затем периодические издания штата Пенсильвания и, наконец, вся пресса Америки занялась этим происшествием и объясняла его на все лады, причем ни одно из объяснений не соответствовало истине.
Газетные объявления и специальные афиши сулили внушительные награды не только тому, кто обнаружит похищенных, но и тому, кто даст хоть какие-нибудь указания, которые могли бы навести на след пропавших – всеми уважаемых граждан Филадельфии. Но и это не помогло.
Можно было подумать, что земля разверзлась и поглотила председателя и секретаря Уэлдонского ученого общества, – так бесследно исчезли они с поверхности земного шара. В связи с происшедшим правительственные газеты потребовали, чтобы штаты полиции были сильно увеличены, коль скоро могли иметь место подобные нападения на видных граждан Соединенных Штатов. И эти газеты были правы. С другой стороны, газеты оппозиции потребовали, чтобы полицейские силы были распущены, как бесполезные, коль скоро подобные нападения имели место, а виновники даже не были обнаружены. Как знать – может быть, и эти газеты были правы? В конечном счете полиция осталась такой, какой она была и какой она пребудет вовеки в нашем лучшем из миров, который не только не достиг совершенства, но и никогда его не достигнет.
ГЛАВА ПЯТАЯ,
в которой председатель и секретарь Уэлдонского ученого общества договариваются о прекращении вражды
Ослепшие, немые, недвижимые, с повязкой на глазах, кляпом во рту и путами на руках и ногах! Можно ли представить себе положение более ужасное, чем то, в какое попали дядюшка Прудент, Фил Эванс и слуга Фриколлин?
В довершение всего они даже не знали, ни кто виновник совершенного над ними насилия, ни куда их бросили, словно тюки с багажом, ни где они находятся, ни какая судьба их ожидает! Все это могло привести в бешенство и самых терпеливых животных из породы овец, а ведь читатель знает, что члены Уэлдонского ученого общества отнюдь не отличались овечьей кротостью.
Зная неистовый темперамент дядюшки Прудента, можно без труда представить себе, в каком он был состоянии!
Во всяком случае, и председателю и секретарю клуба было совершенно ясно, что им не так-то легко будет принять участие в завтрашнем вечернем заседании сторонников воздушных шаров.
Что касается фриколлина, то с завязанными глазами и закрытым ртом он был не в состоянии думать о чем бы то ни было.
Он лежал ни жив ни мертв от ужаса.
Прошел час, а положение узников нисколько не изменилось.
Никто не пришел их проведать, никто и не подумал возвратить им свободу движений и речи.
Все это время они только шумно пыхтели и что-то мычали сквозь кляпы, да судорожно трепыхались, точно карпы, вытащенные из своего родного пруда. Легко догадаться, что в этом проявлялись их немой гнев и сдавленная, или, лучше сказать, «стянутая веревками», ярость.
Затем, после долгих бесплодных усилий, они некоторое время лежали неподвижно.
Они ничего не видели и пытались хотя бы уловить какой-нибудь звук, способный объяснить им ужасное положение, в котором они очутились.
Но напрасно! Им не удавалось разобрать ничего, кроме непрерывного и необъяснимого звука «фрррр», от которого дрожало все вокруг.
Но вот что в конце концов произошло: действуя с отменным хладнокровием, Фил Эванс сумел постепенно ослабить веревку, которая стягивала его запястья.
Потом он мало-помалу распутал узел, и руки его обрели привычную свободу.
Сделав несколько сильных движений, он восстановил нарушенное путами кровообращение.
Мгновение спустя Фил Эванс уже сорвал повязку, закрывавшую ему глаза, вытащил изо рта кляп и перерезал веревки на ногах острым лезвием своего «bowie-knife».
Американец, в кармане которого не оказалось бы складного ножа, потерял бы право называться американцем!
Впрочем, если Фил Эванс вернул себе возможность двигаться и говорить, – то это все, чего он добился.
Глаза его, по крайней мере в ту минуту, не могли сослужить ему никакой службы.
Вокруг было совершенно темно, лишь сквозь узкое оконце, проделанное в стене на высоте шести или семи футов, просачивался слабый свет.
Отбросив старые счеты. Фил Эванс без малейшего колебания поспешил на помощь своему сопернику.
Несколько взмахов ножа – и путы, стягивавшие руки и ноги председателя клуба воздухоплавателей, были перерезаны.
Дядюшка Прудент, задыхаясь от бешенства, стремительно вскочил на ноги; сорвав повязку и вытащив кляп, он хрипло проговорил: – Спасибо! – Нет!.. Не надо никакой благодарности! – ответил Фил Эванс.
– Фил Эванс!
– Дядюшка Прудент!
– Отныне здесь нет больше ни председателя, ни секретаря Уэлдонского ученого общества, нет больше противников!
– Вы правы.
Здесь – только два человека, которые должны отомстить третьему, чье поведение заслуживает самой суровой кары.
И этот человек…
– Робур!..
– Робур!
В этом бывшие соперники полностью сошлись.
На этот раз можно было не опасаться никаких раздоров.
– А не пора ли развязать и вашего слугу? – заметил Фил Эванс, показывая на Фриколлина, пыхтевшего, как тюлень.
– Пока еще нет.
Он изведет нас своими жалобами, а нам сейчас надо не оплакивать свою судьбу, а заняться более серьезным делом.