— А это — настоятель Мернит.
— И ушел.
— А! — сказал настоятель.
— Ты, как я понимаю, заблудилась прошлой ночью в болотах.
Ну и ночка же выдалась — в такую ночь не приведи Господь заплутать среди топей!
— Я люблю болота, — отозвалась маленькая Дикая Тварь, только что обретшая душу.
— Не может быть!
Сколько же тебе лет? — спросил настоятель.
— Не знаю, — отвечала она.
— Ты должна знать свой возраст, — заметил настоятель.
— Мне, верно, около девяноста, — отвечала она, — или чуть больше.
— Девяносто лет! — воскликнул настоятель.
— Нет же, девяносто веков, — поправила она.
— Мне столько же, сколько болотам.
И она поведала настоятелю свою историю — как захотелось ей стать человеком, и поклоняться Богу, и обрести душу, и познать красоту мира и как прочие Дикие Твари создали для нее душу из осенней паутины, тумана, и музыки, и причудливых воспоминаний.
— Если это правда, — молвил настоятель Мернит, — ты поступила очень дурно.
Вряд ли Господь задумал наделить тебя душой.
Как тебя зовут?
— У меня нет имени, — отвечала она.
— Придется подобрать тебе христианское имя и фамилию.
Как бы ты хотела зваться?
— Песнь Камышей, — отвечала она.
— Это не подойдет, — сказал настоятель.
— Тогда я бы назвалась Грозный Северный Ветер или Звезда Заводей, — предложила она.
— Нет, нет и нет, — отозвался настоятель Мернит, — это совершенно исключено.
Мы бы могли назвать тебя мисс Раш[1], если хочешь.
Как тебе понравится — Мэри Раш?
Нет, пожалуй, лучше дать тебе еще одно имя: скажем, Мэри Джейн Раш?
И вот маленькая Дикая Тварь, наделенная душою, согласилась на предложенные ей имена и стала Мэри Джейн Раш.
— Надо бы подыскать тебе какую-нибудь работу, — сказал настоятель Мернит.
— А пока можешь жить здесь.
— Я не хочу никакой работы, — отвечала Мэри Джейн, — я хочу поклоняться Богу в соборе и жить у края болот.
Тут вошла миссис Мернит, и до ночи Мэри Джейн оставалась с ней в доме настоятеля.
Так благодаря только что обретенной душе она постигла красоту мира: как выплывал он, сумеречный и равнинный, из туманной дали и ширился, переходя в разнотравные луга и пашни, вплоть до самых окраин старинного города с остроконечными крышами; вдали, среди полей, высилась одинокая старая мельница, ее добротные крылья ручной работы все вращались и вращались, не останавливаясь, под вольными ветрами Восточной Англии.
Совсем рядом дома с остроконечными крышами, надежно укрепленные на крепких брусьях, бывших деревьями в незапамятные времена, накренились и нависали над улочками, гордясь друг перед другом своей красотой.
А еще дальше, ярус за ярусом, поднимаясь и громоздясь все выше и выше, вздымая башню за башней, возносился собор.
И видела она, как по улицам медленно и неторопливо ходят люди, а между ними, невидимые для взоров, перешептываясь, но так, что живые не слышат их, скользят призраки далекого прошлого, занятые лишь давно ушедшим в небытие.
А везде, где улицы вели на восток, в промежутках между домами открывались взорам бескрайние топи — словно музыкальный аккорд, причудливый, странный, что настойчиво повторяется в песне снова и снова, — аккорд, который играет на скрипке только один музыкант, не берущий других нот, — смуглолицый, с прямыми волосами и бородатым лицом, с длинными повисшими усами, — и никому не ведомо, из какой земли пришел он.
Все это отрадно было видеть только что созданной душе.
И вот солнце опустилось за зеленые поля и пашни, и настал вечер.
Один за другим веселые огоньки приветливо освещенных окон засветились в торжественном безмолвии ночи.
Тогда высоко на башне собора заговорили колокола, и перезвон их хлынул на крыши старых домов и вниз по скатам крыш, затопив улицы, и поплыл над зелеными полями и пашнями, и достиг приземистой мельницы, и, повинуясь зову, мельник поплелся к вечерне; а звук все звенел над далекими топями, уносясь на восток и в сторону моря.
Но для призраков прошлого, разгуливавших по улицам, все это было словно вчерашний день.
Тогда жена настоятеля отправилась вместе с Мэри Джейн к вечерней службе, и та увидела три сотни свечей, наполнявшие светом проходы между рядами.
Массивные колонны возвышались в неосвещенных приделах, огромные колоннады уводили во мрак, где утром и вечером год за годом исполняли они во тьме свою работу, удерживая высокий свод.
И воцарилась тишина — более глубокая, нежели безмолвие болот в час, когда заводи затягивает льдом, а ветер, принесший его на крыльях, стихает.
И вдруг безмолвие потряс рокочущий звук органа, и люди принялись молиться и петь.
Более не могла видеть Мэри Джейн, как молитвы их тянутся ввысь, словно золотые нити, — то была всего лишь эльфийская выдумка; теперь же, наделенная душою, она ясно представила себе, как серафимы шествуют путями Рая и как ангелы сменяют стражу, наблюдая ночами за Миром.
Когда настоятель окончил службу, на кафедру поднялся юный викарий, мистер Миллингс.
Он стал говорить о реках Абана и Фарпар, что в Дамаске, и порадовалась Мэри Джейн, что есть на свете реки с такими названиями; затаив дыхание, слушала она о Ниневии, этом огромном городе, и о многом другом, новом и незнакомом.