Персиков жетон истоптал ногами, а расписку спрятал под пресс.
Затем какая-то мысль омрачила его крутой лоб.
Он бросился к телефону, вытрезвонил Панкрата в институте и спросил у него: «Все ли благополучно?».
Панкрат нарычал что-то такое в трубку, из чего можно было понять, что, по его мнению, все благополучно.
Но Персиков успокоился только на одну минуту.
Хмурясь, он уцепился за телефон и наговорил в трубку такое:
– Дайте мне эту, как ее, Лубянку.
Мерси… Кому тут из вас надо сказать… у меня тут какие-то подозрительные субъекты в калошах ходят, да… Профессор IV университета Персиков…
Трубка вдруг резко оборвала разговор, Персиков отошел, ворча сквозь зубы какие-то бранные слова.
– Чай будете пить, Владимир Ипатьевич? – робко осведомилась Марья Степановна, заглянув в кабинет.
– Не буду я пить никакого чаю… мур-мур-мур, и черт их всех возьми… как взбесились все равно.
Ровно через десять минут профессор принимал у себя в кабинете новых гостей.
Один из них, приятный, круглый и очень вежливый, был в скромном защитном военном френче и рейтузах.
На носу у него сидело, как хрустальная бабочка, пенсне.
Вообще он напоминал ангела в лакированных сапогах.
Второй, низенький, страшно мрачный, был в штатском, но штатское на нем сидело так, словно оно его стесняло.
Третий гость вел себя особенно, он не вошел в кабинет профессора, а остался в полутемной передней.
При этом освещенный и пронизанный стручками табачного дыма кабинет был ему насквозь виден.
На лице этого третьего, который был тоже в штатском, красовалось дымчатое пенсне.
Двое в кабинете совершенно замучили Персикова, рассматривая визитную карточку, расспрашивая о пяти тысячах и заставляя описывать наружность гостя.
– Да черт его знает, – бубнил Персиков, – ну противная физиономия.
Дегенерат.
– А глаз у него не стеклянный? – спросил маленький хрипло.
– А черт его знает.
Нет, впрочем, не стеклянный, бегают глаза.
– Рубинштейн? – вопросительно и тихо отнесся ангел к штатскому маленькому.
Но тот хмуро и отрицательно покачал головой.
– Рубинштейн не даст без расписки, ни в коем случае, забурчал он, – это не рубинштейнова работа.
Тут кто-то покрупнее.
История о калошах вызвала взрыв живейшего интереса со стороны гостей.
Ангел молвил в телефон домовой конторы только несколько слов:
«Государственное политическое управление сию минуту вызывает секретаря домкома Колесова в квартиру профессора Персикова с калошами», – и Колесов тотчас, бледный, появился в кабинете, держа калоши в руках.
– Васенька! – негромко окликнул ангел того, который сидел в передней. Тот вяло поднялся и словно развинченный плелся в кабинет.
Дымчатые стекла совершенно поглотили его глаза.
– Ну? – спросил он лаконически и сонно.
– Калоши.
Дымные глаза скользнули по калошам, и при этом Персикову почудилось, что из-под стекол вбок, на одно мгновенье, сверкнули вовсе не сонные, а наоборот, изумително колючие глаза.
Но они моментально угасли.
– Ну, Васенька?
Тот, кого называли Васенькой, ответил вялым голосом:
– Ну что тут, ну.
Пеленжковского калоши.
Немедленно фонд лишился подарка профессора Персикова.
Калоши исчезли в газетной бумаге.
Крайне обрадовавшийся ангел во френче встал и начал жать руку профессору, и даже произнес маленький спич, содержание которого сводилось к следующему: это делает честь профессору… Профессор может быть спокоен… Больше никто его не потревожит, ни в институте, ни дома… меры будут приняты, камеры его в совершеннейшей безопасности…
– А нельзя ли, чтобы вы репортеров расстреляли? – спросил Персиков, глядя поверх очков.
Этот вопрос развеселил чрезвычайно гостей.
Не только хмурый маленький, но даже дымчатый улыбнулся в передней.
Ангел, искрясь и сияя, объяснил, что это невозможно.
– А это что за каналья у меня была?