Тут все перестали улыбаться, и ангел ответил уклончиво, что это так, какой-нибудь мелкий аферист, не стоит обращать внимания… тем не менее он убедительно просит гражданина профессора держать в полной тайне происшествие сегодняшнего вечера, и гости ушли.
Персиков вернулся в кабинет, к диаграммам, но заниматься ему все-таки не пришлось.
Телефон выбросил огненный кружочек, и женский голос предложил профессору, если он желает жениться на вдове интересной и пылкой, квартиру в семь комнат.
Персиков завыл в трубку:
– Я вам советую лечиться у профессора Россолимо… – и получил второй звонок.
Тут Персиков немного обмяк, потому что лицо достаточно известное звонило из Кремля, долго и сочувственно расспрашивало Персикова о его работе и изъявило желание навестить лабораторию.
Отойдя от телефона, Персиков вытер лоб и трубку снял.
Тогда в верхней квартире загремели страшные трубы и полетели вопли Валкирий, – радиоприемник у директора суконного треста принял вагнеровский концерт в Большом театре.
Персиков под вой и грохот, сыплющийся с потолка, заявил Марье Степановне, что он уедет из Москвы, что он будет судиться с директором, что он сломает ему этот приемник, потому что, очевидно, задались целью его выжить вон.
Он разбил лупу и лег спать в кабинете на диване и заснул под нежные переборы клавишей знаменитого пианиста, прилетевшие из Большого театра.
Сюрпризы продолжались и на следующий день.
Приехав на трамвае к институту, Персиков застал на крыльце неизвестного ему гражданина в модном зеленом котелке.
Тот внимательно оглядел Персикова, но не отнесся к нему ни с какими вопросами, и поэтому Персиков его стерпел.
Но в передней института кроме растерянного Панкрата навстречу Персикову поднялся второй котелок и вежливо его приветствовал:
– Здравствуйте, гражданин профессор.
– Что вам надо? – страшно спросил Персиков, сдирая при помощи Панкрата с себя пальто.
Но котелок быстро утихомирил Персикова, нежнейшим голосом нашептав, что профессор напрасно беспокоится.
Он, котелок, именно затем здесь и находится, чтобы избавить профессора от всяких назойливых посетителей… Что профессор может быть спокоен не только за двери кабинета, но даже и за окна.
Засим неизвестный отвернул на мгновение борт пиджака и показал профессору какой-то значок.
– Гм… однако, у вас здорово поставлено дело, – промычал Персиков и прибавил наивно, – а что вы здесь будете есть?
На это котелок усмехнулся и объяснил, что его будут сменять.
Три дня после этого прошли великолепно.
Навещали профессора два раза из Кремля, да один раз были студенты, которых Персиков экзаменовал.
Студенты порезались все до единого, и по их лицам было видно, что теперь уже Персиков возбуждает в них просто суеверный ужас.
– Поступайте в кондуктора!
Вы не можете заниматься зоологией, – неслось из кабинета.
– Строг? – спрашивал котелок у Панкрата.
– У, не приведи бог, – отвечал Панкрат, – ежели какой-нибудь и выдержит, выходит, голубчик, из кабинета и шатается. Семь потов с него сойдет. И сейчас в пивную.
За всеми этими делишками профессор не заметил трех суток, но на четвертые его вновь вернули к действительной жизни, и причиной этого был тонкий и визгливый голос с улицы.
– Владимир Ипатьич! – прокричал голос в открытое окно кабинета с улицы Герцена.
Голосу повезло: Персиков слишком переутомился за последние дни.
В этот момент он как раз отдыхал, вяло и расслабленно смотрел глазами в красных кольцах и курил в кресле.
Он больше не мог.
И поэтому даже с некоторым любопытством выглянул в окно и увидал на тротуаре Альфреда Бронского.
Профессор сразу узнал титулованного обладателя карточки по остроконечной шляпе и блокноту.
Бронский нежно и почтительно поклонился окну.
– Пару минуточек, дорогой профессор, – заговорил Бронский, напрягая голос, с тротуара, – я только один вопрос и чисто зоологический.
Позвольте предложить?
– Предложите, – лаконически и иронически ответил Персиков и подумал:
«Все-таки в этом мерзавце есть что-то американское».
– Что вы скажете за кур, дорогой профессор? – крикнул Бронский, сложив руки щитком.
Персиков изумился.
Сел на подоконник, потом слез, нажал кнопку и закричал, тыча пальцем в окно:
– Панкрат, впусти этого, с тротуара.
Когда Бронский появился в кабинете, Персиков настолько простер свою ласковость, что рявкнул ему:
– Садитесь!
И Бронский, восхищенно улыбаясь, сел на винтящийся табурет.
– Объясните мне, пожалуйста, – заговорил Персиков, – вы пишите там, в этих ваших газетах?
– Точно так, – почтительно ответил Альфред.
– И вот мне непонятно, как вы можете писать, если вы не умеете даже говорить по-русски.